Когда они вошли в городок Линчунь, небо на востоке только начинало белеть, окрашиваясь в цвет рыбьего брюшка.
По обеим сторонам мощённой синим камнем улицы в полном беспорядке спали беженцы. У кого-то под боком лежала рваная циновка, кто-то спал прямо на холодных плитах, не снимая одежды, а у некоторых не было даже рубахи — они сидели с голым торсом, в одних коротких штанах-нюбику1. Все были растрёпанными, грязными, с потемневшими от пыли и копоти руками и ногами. Заслышав шаги, одни лишь мельком поднимали голову и снова поворачивались на другой бок, другие садились и с безучастным выражением лица провожали прохожих взглядом. Неподалёку проснулся и громко зарыдал ребёнок — его плач прозвучал необычайно звонко в тишине серединно-летнего утра. Мать тут же подхватила младенца на руки и стала тихо баюкать, но крик становился только громче. Женщина расстегнула одежду и попыталась приложить его к груди. Младенец изо всех сил сучил губами, пытаясь высосать хотя бы каплю из иссохшей груди, но, сделав несколько глотков, выронил сосок и зашёлся в ещё более отчаянном плаче. Сидевший рядом мужчина буйно вскочил:
— Крик, всё время крик! Будешь и дальше орать — я обменяю тебя на человечье мясо!
Лицо матери моментально побелело, она судорожно прижала головку ребёнка к груди, словно пытаясь заглушить этим движением звук. Затем, дрожа всем телом, она поднялась и отошла в малолюдный угол улицы. Насильно суя сосок в рот младенцу, она непрестанно шептала про себя:
— Не плачь, не плачь, а не то отец отдаст тебя на мясо…
Фу Тинъюнь опечаленно опустила голову.
А-Сэнь попытался её утешить:
— Если бы он всерьёз решил обменять дитя на пропитание, то сделал бы это намного раньше, а не ждал, пока до Сианьской управы останется всего два дня пути.
Рядом с ними шёл один из людей Мо И. Тот представил его как Сяо У, служителя из торговой лавки.
Услышав слова А-Сэня, Сяо У сдержал порыв что-то возразить.
А-Сэнь заметил это, холодно ухмыльнулся и спросил с вызовом:
— Или я в чём-то ошибаюсь?
Вчера вечером — вернее, сегодня около часа Инь — А-Сэнь на обратном пути ещё издали почувствовал слабый запах крови. Подумав о находящемся без сознания Чжао Девятом и о беспомощной Фу Тинъюнь, он сжался от тревоги и бросился бежать к храму у города. Чем ближе он подходил, тем гуще становился кровавый дух. Когда же он ступил в главный зал и увидел груду трупов, то потерял дар речи от ужаса… Если бы Фу Тинъюнь вовремя не окликнула его, он кинулся бы искать их среди тел.
Узнав, что Мо И — один из спасителей Чжао Девятого, он опустился на колени, отвесил Мо И девять земных поклонов и, обняв ноги Чжао Девятого, разрыдался:
— Это всё моя вина… Если бы я вернулся хоть немного раньше!
Чжао Девятый с мягкой улыбкой коснулся его головы:
— Зачем тебе нужно было возвращаться раньше? Чтобы стать мишенью для врагов?
А-Сэнь почувствовал ещё большую вину и, опустив голову, тихо заговорил:
— Едва я покинул храм, как ощутил за собой слежку. Я долго кружил в округе, пока с трудом не оторвался. Но когда поворачивал к городу, показалось, что тот человек снова увязался следом. Меня разобрала досада, и я устроил ловушку в ивовой роще за городом, продержав его там довольно долго… — С этими словами А-Сэнь поднял глаза и, преданно глядя на Чжао Девятого, виновато произнёс: — Девятый господин, я больше никогда так делать не буду!
— Вернулся — и хорошо! — Чжао Девятый лишь легко улыбнулся, показывая, что не придаёт этому случаю большого значения, а затем обратился к Мо И: — В таком случае побеспокоим управляющего Мо. Отправимся в Линчунь прямо сейчас.
У Мо И был свирепый вид, и выражение его лица показалось немного натянутым, но никто не придал этому значения. Собрав вещи, Мо И помог Чжао Девятому устроиться на тачке, и все покинули храм. Лишь снаружи Фу Тинъюнь и остальные заметили, что подле Мо И находились ещё двое «подручных». Оба имели самую незапоминающуюся внешность — из тех людей, что мгновенно теряются в толпе. Одному было около двадцати лет, его звали Чэнь Лю, второму — лет пятнадцать-шестнадцать, по имени Сяо У. Оба носили простые рабочие куртки-дуаньхэ, но у Чэнь Лю одежда была чистой, а у Сяо У — покрыта пылью и издавала стойкий, неприятный запах нечистот. Едва А-Сэнь увидел Сяо У, как вытаращил глаза и уже собрался что-то сказать, но Чжао Девятый перебил его, отдав распоряжение:
— Скоро рассвет. Если мы столкнёмся с чиновниками из управы, то не отмоемся от подозрений, даже если бросимся в Хуанхэ. Лучше поскорее добраться до Линчуня!
Мо И был того же мнения.
Группа поспешно отправилась в путь.
По дороге А-Сэнь шепнул Фу Тинъюнь:
— Того человека, что следил за мной, я хитростью заставил свалиться в яму, которую сам же и вырыл… А внутри я предварительно оставил кучу нечистот.
Фу Тинъюнь ошеломлённо застыла:
— Ты… ты…
А-Сэнь же выглядел весьма довольным:
— Сам виноват, что увязался за мной. Вот я и угостил его на славу!
Фу Тинъюнь едва сдержала смех, однако в её душе зародились сомнения.
Впрочем, больше всего она доверяла Чжао Девятому.
Раз уж столь очевидная вещь осталась без вопросов со стороны Чжао Девятого, на то у него были свои причины.
— Поговорим об этом позже, — тихим голосом предупредила она А-Сэня. — Мо И и его люди рядом.
А-Сэнь кивнул, однако Сяо У продолжал вызывать у него глухое раздражение. На всём пути от храма Покровителя города до городка Линчунь он то и дело цеплялся к Сяо У по мелочам. Сяо У же держался подчёркнуто снисходительно, демонстрируя, что не собирается опускаться до споров, отчего А-Сэнь злился ещё сильнее.
На этот раз он вновь стал искать изъяны, пытаясь задеть Сяо У.
Однако на сей раз Сяо У не стал просто отмахиваться с улыбкой, но и не поддался на словесную перепалку. Вместо этого он с серьёзным видом обратился к Фу Тинъюнь:
— Все полагают, будто с прибытием в Сианьскую управу всё наладится. На самом же деле в Сиани дела обстоят куда хуже, чем здесь, в Линчуне! В Линчуне хотя бы есть где приклонить голову. В Сиани же ещё полмесяца назад запечатали городские ворота: из города выпускают, но внутрь не впускают никого. Власти ежедневно высылают патрули, и в радиусе пятидесяти чжанов от городских стен никому не дозволяется останавливаться на отдых. Нарушителей забивают палками насмерть. Скончавшихся от голода и забитых насмерть не счесть — лощина Цзюлигоу к югу от города уже превратилась в сплошную братскую могилу.
А-Сэнь, всё ещё сомневаясь, возразил Сяо У:
— Сиань — главный город провинции Шаньси, неужели никто не открыл там бесплатные кашеварни?
Сяо У холодно усмехнулся:
— Если власти не дают позволения, кто осмелится самовольно открывать раздачу каши?
Фу Тинъюнь нахмурилась:
— Неужели чиновник Дун совершенно невнимателен к происходящему?
— Чиновник Дун? — с глубоким пренебрежением отозвался Сяо У. — Все его помыслы нынче заняты лишь тем, как выслужиться перед главой Ведомства дворцовых церемоний, евнухом с кистью2 Хун Ду, да как получше устроить укрывшегося в Сиани правителя Цзянь-вана. Когда Государь станет выказывать своё недовольство, будет кому замолвить за него слово и помочь свалить с себя ответственность. Где уж ему думать о том, живы или мертвы простые жители Шаньси!
Вспоминая всё виденное на пути, Фу Тинъюнь и А-Сэнь погрузились в молчание.
- Короткие штаны «нюбику» (牛鼻裤 / niúbíkù) — традиционные короткие рабочие штаны у бедняков и крестьян («бычий нос»), минималистично скроенные для удобства физического труда.
↩︎ - Евнух с кистью Ведомства дворцовых церемоний (司礼监秉笔太监 / sīlǐjiān bǐngbǐ tàijiān) — один из самых могущественных евнухов при минском дворе, распоряжавшийся государственными бумагами и имевший право визировать императорские указы.
↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
