Сун Кэ терзался тревогами и целыми днями не находил себе места. Линь Цзиньтин тайно навестил его и сказал:
— Сейчас твоё положение незавидно. Я велел разузнать повсюду: того Ли Цзя подговорили поднять шум. Сперва я думал, что он жаден до денег, и стоит дать побольше серебра, как он сменит показания, но кто же знал, что он окажется таким упрямым.
Сун Кэ нахмурился:
— Разумеется, его подговорили, иначе как бы такая мелочь дошла до доклада цензора императору? Какая несправедливость — на меня навесили обвинение в «угнетении простого народа»1.
— Не знаю, кому ты перешёл дорогу, — с тревогой произнес Линь Цзиньтин, — но, к несчастью, я человек незначительный и не могу помочь с расследованием. Завтра же пойду просить старшего дядю, поглядим, есть ли у него какие-нибудь связи.
— Остаётся лишь надеяться, что эта буря поскорее утихнет, — тяжело вздохнул Сун Кэ.
Они ещё долго совещались, о чём здесь умолчим.
Однако дела принимали всё более скверный оборот. Император, прослышав об этом, выказал недовольство и повелел Сун Кэ затвориться дома и размышлять над проступками, запретив ему въезд в столицу, пока тот не раскается. Когда эта весть дошла до Сун Кэ, он застыл, словно поражённый громом среди ясного неба. Слова императора фактически перечеркивали его блестящее будущее; десять с лишним лет усердных трудов у холодного окна и великие стремления обратились в прах. В порыве крайнего гнева он занемог и слёг в постель: его тело горело, а в бреду он произносил бессвязные слова. Тётушка Сун и остальные будто лишились опоры, день и ночь они рыдали, и дом окутали мрачные тучи печали.
Линь Чанчжэн тоже намеревался подать прошение в защиту Сун Кэ, но Линь Чжаосян остановил его:
— Государь только что велел ему сидеть дома и заниматься самосозерцанием, а ты сейчас подашь прошение, заявляя о его невиновности — разве это не будет ударом по лицу государя? Линь Цзиньлоу сейчас хлопочет за тебя в столице, чтобы устроить твоё назначение наместником Шаньси и повысить в ранге. Сейчас самое время проявить осторожность и не совершать опрометчивых поступков. Через полгода-год, когда дело забудется, можно будет поднять этот вопрос снова. Если же государю это будет не по нраву, ты просто заберёшь мальчишку Сун с собой в Шаньси, там и дашь ему важное поручение.
Линь Чанчжэн был вынужден согласиться. Он велел Линь Цзиньтину отправить семье Сун множество отборных лекарств и передать совет Линь Чжаосяна.
Сянлань тоже прослышала о случившемся, но, будучи не в силах ничем помочь, могла лишь втайне тревожиться. Под предлогом посещения Сун Таньчай она взяла с собой гостинцы и отправилась в дом Сун. Ей удалось тайком увидеться с Сун Кэ. Он только начал оправляться от болезни: лицо было мертвенно-бледным, а вид — изнурённым.
У Сянлань защемило сердце, слёзы едва не брызнули из глаз, но она поспешно улыбнулась и выставила короб с едой.
— Я дома приготовила для тебя несколько блюд, попробуй. Цзюньси и другие говорили, что у тебя в эти дни совсем нет аппетита, но нужно съесть хоть немного. — Она стала расставлять блюда одно за другим. — Когда-то, когда я была служанкой в семье Линь, ты велел Люйдоу втайне приносить мне еду в павильон Лунцуй. И вот, всё обернулось так, что теперь мой черёд отдавать долги. — Она вложила палочки в руку Сун Кэ. — Попробуй же.
Сун Кэ через силу съел кусочек и снова отложил палочки.
Сянлань вздохнула и стала мягко утешать его:
— Раньше, когда я жила у Линей, мне тоже казалось, что этому не будет конца. Для служанок и рабов мы — словно травинки, на которые любой может наступить. Разве могла я тогда вообразить, что всего через год смогу вырваться из семьи Линь? Ты тоже успокойся. Сейчас кажется, что пути нет, но стоит подождать, и за тёмными ивами распустятся цветы2.
Сун Кэ горько усмехнулся:
— Разве я не понимаю этой истины? Но при дворе некому замолвить за меня слово. Даже если через полгода-год почтенный глава семьи Линь добьётся пересмотра дела, я всё равно навлек на себя немилость государя, и моё будущее вызывает опасения.
Договорив, он умолк и, отвернувшись, лёг на кровать.
Сянлань долго смотрела ему в спину. Понимая, что у него на душе тяжело, она не стала задерживаться и молча вышла.
Из дома Сун Сянлань отправилась прямиком в обитель Цзинъюэ возжечь благовония. Гадальная палочка, которую она вытянула для Сун Кэ, сулила доброе: «когда беда доходит до предела, наступает благоденствие». Сянлань невольно вздохнула с облегчением и решила погадать на себя. Она долго трясла стаканчик, пока не выпала одна палочка. Сянлань смутно разглядела на бамбуке надпись: «птицы одного леса». Но стоило ей потянуться, чтобы рассмотреть получше, как чья-то нога в матерчатой туфле наступила на гадание. Подняв глаза, она увидела перед собой монахиню Динъи.
Сянлань поспешно сложила ладони и негромко произнесла:
— Наставница.
Монахиня Динъи наклонилась, подобрала палочку, взглянула на неё и спрятала в рукав.
— О чём ты сейчас спрашивала? — спросила она.
Сянлань покраснела и тихо ответила:
— О суженом.
Монахиня Динъи замерла, произнесла: «О…» — и долго смотрела на изумрудный бамбук за окном. Наконец она проговорила:
— Тебе не нужно спрашивать об этом. В прошлой жизни твой век не был дожит, плоды твоих благих дел ещё не были вкушены, когда ты погибла насильственной смертью. В этой жизни твой союз предначертан заранее. Не спрашивай больше, успокой своё сердце.
Сянлань всегда относилась к наставнице с глубоким почтением, поэтому, хоть её и распирало любопытство, она не осмелилась расспрашивать дальше. Но она всё так же беспокоилась о Сун Кэ и время от времени наведывалась к Сунам. К счастью, тётушка Сун целыми днями причитала и ей было не до Сянлань, а Сун Таньчай была рада, что та утешает брата. Слуги тоже были в добрых отношениях с Сянлань, так что до поры до времени всё было мирно. Лишь Сун Кэ пребывал в унынии. Позже его тело окрепло, дух приободрился, и на лице стали появляться улыбки, но в нём уже не было прежней ясности. Он часто в одиночестве замирал перед письменными принадлежностями. Сянлань всячески старалась развеселить его, но всё было тщетно.
- «Угнетение простого народа» (欺压百姓, qīyā bǎixìng) — устойчивое выражение, использовавшееся в официальных обвинениях против чиновников в императорском Китае. ↩︎
- «За тёмными ивами распускаются цветы» (柳暗花明, liǔ àn huā míng) — идиома, означающая внезапное обретение надежды или выхода из тупиковой ситуации. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
