Когда Иньде, подгоняемую несколькими поцзы, увели прочь, она вернулась в свою комнату и принялась безутешно рыдать. Все служанки питали к ней отвращение за её любовь к сплетням и склокам, так что ни одна не подошла её утешить. Сяо Цзюань, прихлёбывая семечки, холодно заметила:
— Собирай-ка вещи. Да-е велел тебе убираться завтра же, не хватало еще, чтобы из-за твоих задержек гнев господина пал на наши головы.
Иньде в ярости огрызнулась:
— Если я и уйду, то завтра утром, вам-то какая печаль?
Сяо Цзюань, подперев бока, усмехнулась:
— Говори повежливее, ты уже не приличная служанка этого поместья. Чем попусту состязаться со мной в острословии, лучше подумай о себе: какую службу найдет себе девка, совершившая кражу? Даже если тебя продадут завтра, оставаться в поместье этой ночью тебе нельзя, а то еще руки не сдержатся и прихватишь с собой что-нибудь напоследок! — С этими словами она с грохотом откинула занавес и вышла.
Иньде от обиды разрыдалась с новой силой. Но она всё же была девкой смышлёной: утерев слёзы, она выудила из сундука горсть монет, подозвала маленькую служанку и велела:
— Ступай в комнату Третьей-гунян, позови Хань Фан, скажи, что у меня к ней спешное дело.
Девчонка спрятала руки за спину и скривила рот:
— Мамы говорят, в твои дела велено не соваться!
— Ты… — Иньде в ярости сошлась бровями и вытаращила глаза1, собираясь ударить её, но, с трудом сдержав гнев, выгребла ещё горсть монет и протянула их: — Иди тихо, никто не узнает. Ну же!
Только тогда девчонка взяла деньги и ушла. Вскоре пришла Хань Фан. Увидев её, Иньде бросилась к ней с плачем:
— Хань Фан-цзецзе, спаси меня!
Хань Фан испугалась и принялась расспрашивать, что случилось. Иньде рассказала всё как было и, обливаясь слезами, добавила:
— Я… я и подумать не могла, что эта золотая лошадка навлечет такую беду. Всё из-за этой дряни Сянлань, оставила после себя этот проклятый хлам, сначала в поместье мне жизнь портила, а теперь и после её ухода нет мне покоя…
Хань Фан нахмурилась и прикрикнула:
— Что за слова! Сама из жадности позарилась на чужое, а теперь её же и винишь?
Иньде, вытирая слёзы, пробормотала:
— Всё равно её данайнай продала, если бы я не взяла ту вещь, её всё равно рано или поздно забрал бы кто-то другой! Просто мне не повезло, что всё так обернулось… у-у-у…
Хань Фан вздохнула:
— Теперь уж поздно об этом толковать… — Подумав, она продолжила: — Ты прогневала да-е, в поместье тебе не остаться. Сначала тебя отправят вон, а там семья соберет денег и через знакомых выкупит тебя. Ты уже в годах, поживешь спокойно дома, подберем тебе мужа, и будешь жить в мире.
Иньде громко зарыдала:
— Не уйду! Чем выходить за какого-нибудь бедняка, лучше я умру!
Хань Фан с силой отвесила ей пару оплеух и гневно воскликнула:
— Такое место потеряла по собственной глупости, и кого винить? Радуйся, что у семьи есть сбережения, а если бы у тебя не было ни единого медного гроша и тебя продали бы какому-нибудь старику в наложницы, что бы ты тогда делала?
Иньде повалилась на кан и зарыдала ещё громче.
В это время У-мама, приподняв занавес, вошла в комнату и, нахмурившись, спросила:
— Почему всё еще не собрана? Мамы у вторых ворот уже заждались. Замешкаетесь ещё — и внутренние покои запрут на замки!
Хань Фан поспешно с улыбкой шагнула навстречу:
— Моя сестра совсем не знает покоя, не гневайтесь, мама. Я сама её провожу, а родные встретят её снаружи.
Хань Фан была на хорошем счету у Линь Дунлин, поэтому У-мама смягчилась и ответила:
— Но только не задерживайтесь.
Хань Фан улыбнулась:
— Разумеется, — и, достав два цяня серебра, добавила: — Мамы у ворот долго ждали, пусть возьмут себе на вино.
У-мама взглянула на Иньде и сказала Хань Фан:
— Будь твоя сестра хоть наполовину такой, как ты, да-е не выставил бы её вон.
Хань Фан покорно соглашалась, провожая У-мама. Вернувшись, она сердито бросила Иньде:
— Всё ещё плачешь? Живо собирай вещи, я договорюсь с Цай-поцзы, чтобы тебя отвезли домой в паланкине!
Иньде ничего не оставалось, как собрать свои пожитки в один сундук. Хань Фан повела её к выходу, но у ворот Чуйхуа их остановил слуга Гуй Юань:
— Не ходите дальше, сестрицы. Лао-е устроил впереди пир, там одни мужчины, будет нехорошо, если вас увидят.
Не успел он договорить, как мимо ворот двое слуг пронесли пьяного в стельку мужчину, за которыми следовал статный молодой господин. Иньде присмотрелась: юноша был одет в лунно-белую чесучу, выглядел он как человек образованный и утончённый2, лицом бел и пригож, а на продолговатом лице сияли живые глаза. Это был Ся Юнь. Как оказалось, Хань Гуанъе перебрал с вином и невольно начал вести себя развязно. Ся Юнь хлопотал вокруг него; он попросил у слуг семьи Линь отвар из сушеной мандариновой кожуры для отрезвления и влил его в пьяного, отчего Хань Гуанъе чуть не вырвало. К счастью, вышел управляющий и сказал:
— Уже поздно, к тому же ваш молодой господин выпил лишнего. Негоже вам уходить, лучше заночуйте здесь. Покои в заднем ряду вчера как раз прибрали для гостей, просим вас не отказываться.
Ся Юнь только этого и желал, поэтому поспешно кивнул и отправил человека домой с вестью. Слуги подхватили Хань Гуанъе под руки, и вся компания направилась к задним покоям, как раз в тот момент, когда у ворот Чуйхуа они столкнулись с Иньде и остальными.
- сойтись бровями и вытаращить глаза (横眉立目, héng méi lì mù) — идиома, описывающая выражение крайнего гнева или ярости. ↩︎
- образованный и утончённый (文质彬彬, wén zhì bīn bīn) — идиома, характеризующая человека, чьё внешнее изящество гармонирует с его внутренними достоинствами. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
