У-мама сначала отпила чаю, а затем с улыбкой проговорила:
— Я гляжу, ты хоть и похудела, а цвет лица всё равно добрый, да и платье на тебе красивое. В твои-то годы самое время носить яркое. Я принесла тебе немного еды, и хоть в павильоне Чжичуньгуань всего в достатке, всё же прими в знак моего расположения — будет чем перекусить на досуге.
— Мама всё заботится обо мне, уж и не знаю, как благодарить, — ответила Сянлань.
У-мама пододвинулась поближе, взяла её за руку и, улыбаясь, прошептала:
— Я пришла к тебе с доброй вестью… пришла поздравить тебя.
Сянлань оторопела, вмиг покраснела и отняла руку.
— Глупое дитя, — продолжала У-мама, — ты теперь в павильоне Чжичуньгуань, стала человеком Линь-да-е, и тебе надобно засвидетельствовать почтение лаотайтай и тайтай, чтобы тебя официально признали. Прежде тайтай неведомо почему всё выискивала в тебе изъяны и видеть не желала, я на это глядела да сокрушалась, но кто ж знал, что в эти дни она вдруг смягчится и велит тебе прийти поклониться. Ох, это же великое счастье! Линь-да-е рос на моих глазах; хоть характер у него и непростой, но человек он надежный. Я для него во всём поместье девушек присматривала, хотела найти верную, да всё не то: то лицом не вышла, то нрав дурной, а то и вовсе глупа как пробка — никак всё в одной не сходилось. А как ты появилась, я сразу поняла: и обликом, и нравом, и тем, как с людьми себя держишь, — во всём ты хороша, глаз не оторвать! Ты в сотни раз лучше тех, кто полагается на лисьи чары и дьявольские уловки1! К тому же и Линь-да-е тебя любит — вот уж поистине идеальное совпадение. Ты ведь не чета какой-нибудь девке вроде Луань-эр. Как поклонишься тайтай, непременно станешь инян, устроят пир и с честью введут тебя в дом, чтобы все эти негодные бабы, что чешут языками попусту, хорошенько посмотрели!
Сянлань, опустив голову, долго молчала, а потом произнесла:
— Я ценю вашу доброту, мама, но нельзя ли упросить тайтай отпустить меня на волю?
У-мама испугалась:
— Ой, доченька моя, что же ты такое говоришь? Неужто не хочешь быть подле Линь-да-е? Ну и глупая же ты девчонка… ведь он настоящий найнай-хозяин.
— Ну и что с того, что хозяин? — возразила Сянлань. — Всё равно быть мне на полголовы ниже других. Лань-инян — тому пример, тоже говорили: «умрёт — так умрёт». Мама, вы, верно, не знаете, как я сюда попала… я и сама того не желала.
— Милая гунян, — принялась уговаривать её У-мама, — уж не та ли дрянь Чжао Юэчань тебя так напугала? Ты не беспокойся, когда Линь-да-е снова женится, он точно выберет ту, что нравом покладиста и умеет ладить с людьми.
Сянлань холодно усмехнулась:
— Вы все твердите, будто выбор Линь-да-е — это честь для меня, а я ведь его ещё и сама-то толком не выбирала! — Она повернулась к У-маме: — Мама, я знаю, вы ко мне добры, и я буду вечно помнить ваше расположение. Но мне не нужна эта милость тайтай. Я перед ней ни в чём не виновата, стою с прямой спиной, и кто тут ниже кого на три цуня? Она хоть и могущественна, но я, Чэнь Сянлань, не собираюсь перед ней заискивать.
У-мама, опешив, поспешила закрыть Сянлань рот ладонью:
— Нельзя, нельзя такие дерзкие слова вслух говорить!
— Я знаю, мама, что вы мне не чужая, оттого и открыла душу, — тихо проговорила Сянлань. — Как бы ни был хорош дом Линей, для меня он — всё равно что клетка. Я лишь хочу уйти…
У-мама втайне подивилась и подумала: «Не стоит больше заводить с ней об этом речь. Пойду-ка я лучше к Линь-да-е и скажу, что тайтай велела Сянлань прийти с поклоном». После этого она перевела разговор на другое, о чём здесь упоминать не будем.
Тем временем Линь Цзиньлоу, переодевшись, отправился засвидетельствовать почтение старшим. Выйдя из покоев Линь Чжаосяна, он выслушал бесконечные расспросы Линь-лаотайтай и Цинь-ши о его здоровье и вернулся лишь к полудню. Ляньсинь доложила:
— Друзья Линь-да-е уже прибыли, их пригласили в цветочный зал в переднем дворе, сань-е отправился их развлекать.
Линь Цзиньлоу снова сменил платье и пошёл вперёд. В цветочном зале было оживлённо: на восьмиугольном столе расставили всевозможные сладости и закуски, а несколько молодых актёров под аккомпанемент струнных что-то напевали на разные лады. За столом сидели Се Юй, сын заместителя министра военных дел, Лю Сяочуань, внук генерала Юну, и Чу Дапэн, сын министра юстиции. Линь Цзиньтин оживлённо беседовал с ними.
Завидев входящего Линь Цзиньлоу, Лю Сяочуань тут же хлопнул по столу, свистнул и воскликнул:
— Глядите-ка, любимец императора явился! А ну, стройся для торжественной встречи!
Все обернулись и повскакивали с мест, приветственно сложив руки. Все они были старыми знакомыми. Едва Линь Цзиньлоу сел, слуга тут же налил ему вина. Чу Дапэн с улыбкой сказал:
— Слыхал я, брат, ты снова отличился. Похоже, после праздника Середины осени чин третьего ранга от тебя никуда не денется.
Линь Цзиньлоу, качая головой, усмехнулся:
— Какой там третий ранг, это ещё вилами на воде писано. Я тут отлупил этого мерзавца Сунь Лифаня, так говорят, кучка никчёмных книжников уже вовсю строчит жалобы, желая раздуть дело. Если меня не понизят, и то слава Будде.
Се Юй, подняв кубок, возразил:
— Даже если и понизят, через пару-тройку месяцев снова поднимут, все ведь знают, что ты у государя на хорошем счету. А Сунь Лифань — пустое место. Слыхал я, у него дочка небесной красоты, он её второму принцу в наложницы отдал, на том и выслужился.
Лю Сяочуань добавил:
— Твоя служба по борьбе с пиратами — дело прибыльное, возьмёшь меня в следующий раз с собой поглядеть?
Се Юй прыснул со смеху:
— Тебя? Ты ж на поле боя считай и не бывал, ещё обмочишься со страху. После праздника Середины осени лучше смирно возвращайся в столицу и неси свою службу в Лунцзиньвэй2.
- лисьи чары и дьявольские уловки (狐媚魇道, húmèi yǎndào) — образное выражение для обозначения коварного обольщения, подобного поведению лисиц-оборотней. ↩︎
- Лунцзиньвэй (龙禁尉, lóngjìnwèi) — почетное звание офицера императорской гвардии. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
