Линь Цзиньлоу с улыбкой сказал:
— Каких только красавиц вы не видели? Она всего лишь обычный человек.
Лю Сяочуань тут же запротестовал:
— Что за сокровище ты прячешь за пазухой и не показываешь другим? Сегодня я непременно должен на него взглянуть.
Линь Цзиньлоу сказал:
— Она простая женщина, дичится чужих, да и приболела в эти пару дней. Пусть придет в другой раз. В моих покоях есть та, что умеет петь и играть. Позвольте ей выйти и исполнить для всех мелодию, чтобы развлечься, как вам? — Он взглянул на Лю Сяочуаня и добавил: — Поет она даже лучше Сяо Цуйсянь, неужели ты не хочешь послушать?
Линь Цзиньтин оживился:
— Гэгэ наверняка говорит о Луань-эр из своих покоев. Она поет чудесно. Когда она еще служила у бабушки, то в каждый ее день рождения выходила петь, поднося поздравление долголетия1. Жаль, что потом такой радости для слуха больше не выпадало.
Линь Цзиньлоу выпил полчаши вина и усмехнулся:
— Оказывается, ты все еще помнишь об этом. Сегодня ты, благодаря своим гэгэ, сможешь послушать ее еще раз.
Лю Сяочуань широко раскрыл глаза:
— Бахвалишься? Неужто она и впрямь поет лучше Сяо Цуйсянь?
Линь Цзиньтин потянул Лю Сяочуаня за рукав и рассмеялся:
— Ты не спорь, она и правда поет лучше Цуйсянь-гунян, голос у нее звонкий и сладкий, и на пипе она играет мастерски! — Он с досадой глянул на Линь Цзиньлоу и причмокнул губами, не то с завистью, не то с намеком: — Славных девиц пруд пруди, но разве без изрядного мастерства смогла бы она приглянуться проницательному взору2 моего гэгэ?
Се Юй приобнял Линь Цзиньтина за плечи:
— Кто ж не знает, что в семье Линь много красавиц. Ты ведь только что говорил, что бабушка и тебе дала служанку, и теперь она в твоих покоях.
Линь Цзиньтин хмыкнул и с обидой проговорил:
— Бабушка пристрастна, лучших всегда отдает гэгэ, а мне достается лишь то, что осталось после его выбора.
Линь Цзиньлоу громко расхохотался:
— Ладно, завтра же гэгэ купит тебе красивую служанку, чтобы ты замолчал. — Сказав это, он послал человека за Луань-эр.
Тем временем в павильоне Чжичунь У-мама уже откланялась. Сянлань после обеда вышла на задний двор и уселась на каменную скамью вместе с Чунь Лин за рукоделие. Сяо Цзюань рядом растирала румяна, и они перебрасывались редкими фразами. Чунь Лин посмотрела на туфли, которые Сянлань шила для Сюэ Ши, и не переставала хвалить работу, а затем тихо посоветовала:
— О том деле, что сегодня приходила обсудить У-мама, тебе всё же стоит призадуматься. Раз тайтай велела тебе пойти поклониться, негоже так тянуть…
Не успела она договорить, как послышался чей-то голос:
— Какая неудача! Пойдем отсюда, место уже занято!
Сянлань подняла голову и увидела Луань-эр, стоящую с Цуньсинь на крытой галерее. Цуньсинь держала в руках маленькую корзинку с шитьем, явно намереваясь поработать на каменной скамье.
Сянлань встала и сказала:
— Пойдемте обратно. — И начала убирать рукоделие.
Луань-эр холодно усмехнулась:
— Ты уж не уходи, а то еще скажут, будто я пришла и прогнала тебя. Нехорошо будет, если такие грязные толки дойдут до ушей да-е.
Сяо Цзюань от негодования уже собиралась огрызнуться, но Сянлань потянула ее за руку, собрала вещи и направилась к дому. В этот момент подошла Ляньсинь и сказала:
— Да-е прислал человека из передних покоев, просит гунян прийти и спеть песню.
Лицо Луань-эр изменилось, тонкие брови нахмурились:
— У меня голос охрип, петь не могу. — Она развернулась, собираясь уйти.
Ляньсинь поспешно преградила ей путь и с улыбкой произнесла:
— Как же охрип? Я ведь только что слышала, как ты пела.
Луань-эр отрезала:
— Охрип, и всё тут. Возвращайся и доложи да-е, что я не могу петь.
Ляньсинь ничего не могла поделать и в отчаянии потирала руки. Цзисян стоял неподалеку и, рассудив, что Ляньсинь не слишком бойка на язык и не сможет уговорить Луань-эр, подошел сам. С подобострастной улыбкой он произнес:
— Луань-эр гунян, да-е специально велел мне лично пригласить тебя. Поскорее переоденься и идемте.
- поднося поздравление долголетия (献寿, xiànshòu) — традиционный обряд исполнения песен или преподнесения даров с пожеланием долгой жизни старшему члену семьи. ↩︎
- проницательный взор (法眼, fǎyǎn) — буддийский термин «око дхармы», означающий способность видеть истину; в переносном смысле — взыскательный вкус. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
