Когда песня закончилась, все дружно зааплодировали. Лю Сяочуань похвалил:
— Как сладко поет! Есть ли еще какие-нибудь искусные мелодии? Спой всё, что знаешь.
Линь Цзиньлоу улыбнулся:
— Редко когда всем так нравится, выбери-ка еще одну.
Луань-эр из-за ширмы запела:
— «Вижу лишь, как придворные девы толпою теснятся, круглыми веерами укрывая свежий наряд. Всё еще мнится — та первая встреча, ночной приход в Орхидеевые покои. Но отчего же в одиночестве холодном сижу я здесь, за расписным пологом из тонкого шелка!»
Се Юй с усмешкой подмигнул Линь Цзиньлоу и прошептал:
— Гляди-ка, «Дворец вечной жизни»1 запела. Должно быть, ты частенько оставляешь красавицу одну в пустой спальне?
Линь Цзиньлоу лишь усмехнулся в ответ.
Лю Сяочуань, покачивая головой, добавил:
— Тогда Линь-гэгэ не прав. Ради такой красавицы, чьего лица мы и не видели, а от одного голоса кости сладко немеют, как можно оставлять ее одну в пустых покоях, на холодном ложе?
Линь Цзиньлоу прыснул со смеху:
— Ого, растешь на глазах! Научился говорить такие изысканные словечки, как «холодное ложе». Видать, и впрямь за книги взялся. Если бы твой отец об этом узнал, точно пошел бы предкам поклоны бить.
За разговорами и шутками Луань-эр закончила еще одну песню. Затем Се Юй и Лю Сяочуань по очереди выбрали по мелодии и попросили Луань-эр спеть, не скупясь на похвалы. Когда всё было исполнено, Линь Цзиньлоу сказал:
— Можешь идти. Сегодня ты пела хорошо, позже я щедро тебя награжу.
Луань-эр за ширмой облегченно выдохнула и, услышав эти слова, не смогла скрыть радости:
— Благодарю вас, Линь-да-е.
Она начала собираться, чтобы уйти, но нечаянно уронила пипу на пол. Поспешно нагнувшись, чтобы ее поднять, она на миг показала из-за ширмы пол-лица, белое запястье и нежные, как ростки лука, пальцы. Все невольно вытянули шеи, стараясь ее разглядеть. Сердце Луань-эр испуганно затрепетало, и она быстро отсела назад. Чу Дапэн заметил:
— Везет же тебе, Линь-гэгэ, припрятал такое сокровище, что и поет, и на пипе играет.
Линь Цзиньлоу прищурился, глядя на Чу Дапэна:
— Слышу я, что не с добром ты это говоришь. Что задумал, малый?
Чу Дапэн рассмеялся:
— Линь-гэгэ понимает меня лучше всех… Что ж, скажу прямо. Мне как раз не хватает кого-то, кто умеет петь и играть. Прежде я и актерок покупал, и служанок растил, да только либо голос с возрастом пропадал, либо красота с годами улетучивалась. Просил людей разузнать, да всё не то: либо нравом дурны, либо лицом не вышли, а тех, кто и собой хорош, и петь мастерица — и вовсе мало. «Янчжоуских худых лошадей»2 в дом приводить не велят, пересмотрел десятка три, а по сердцу так никого и не нашел. Если Линь-гэгэ согласится уступить мне ее, я в обмен отдам тот драгоценный клинок из Западных земель.
Лю Сяочуань подхватил:
— Ого, ну и смелости ты набрался! Решил на добро нашего Линь-гэгэ позариться, из его же покоев сокровище выманить.
Се Юй тоже усмехнулся:
— Недаром слывешь ценителем прекрасного, не пожалел добра. Раньше он тот клинок ни за что отдавать не хотел, а теперь готов расстаться.
Линь Цзиньлоу задумчиво потер подбородок.
Луань-эр за ширмой уже вся дрожала от ужаса. С глухим стуком она упала на колени и в слезах взмолилась:
— Молю, Линь-да-е, не отдавайте меня! Я лучше головой об стену расшибусь, чем уйду из поместья!
Сказав это, она громко разрыдалась.
Линь Цзиньлоу и не собирался отдавать служанку, которую уже приблизил к себе, но этот вой Луань-эр заставил его потерять лицо перед гостями. Он нахмурился и произнес:
— Перестань плакать. Я не говорил, что отдам тебя.
Луань-эр и без того в последние дни чувствовала себя обиженной и негодовала на холодность Линь Цзиньлоу, так что горе нахлынуло с новой силой. Слова Линь-да-е не только не успокоили ее, а наоборот, бередили рану, и она зарыдала еще громче.
Цзисян, видя, что дело принимает дурной оборот, быстро скользнул за ширму, подхватил Луань-эр под руки и прошептал:
— Луань-эр гунян, полно вам плакать, пойдемте, ну же.
Луань-эр зарыдала еще пронзительнее.
Цзисян готов был дать ей пару оплеух, но сдержался и тихо проговорил:
— Тётушка моя, вы разве не видите лица Линь-да-е? Будете так выть — точно его разозлите, и он вас в ту же минуту спровадит!
Услышав это, Луань-эр притихла. Цзисян, прошептав еще пару успокаивающих слов, поспешно увел ее под руки вон.
В комнате воцарилась тишина, всем стало как-то неловко. Чу Дапэн смущенно улыбнулся:
— Похоже, красавица очень к тебе привязана. Не стану разлучать любящие сердца.
Линь Цзиньлоу усмехнулся:
— Найти служанку, которая умеет петь и играть, не так уж трудно. Позже присмотрю для тебя кого-нибудь достойного и прикажу обучить.
Се Юй поспешно перевел разговор на другую тему, и этот случай на время забыли.
Между тем Луань-эр, всё еще не придя в себя от страха, что ее отдадут другому, по возвращении снова разрыдалась. Цуньсинь ничего не оставалось, как снова позвать Шу Жань. Та, выслушав всё, всплеснула руками от досады:
— Ну как можно было идти в такое место! Хоть и за ширмой вы были, а всё же это непристойно. Нужно было дать Ляньсинь или Цзисяну что-нибудь, чтобы они доложили Линь-да-е, будто вас нет в покоях или что вы ушли со мной к родне. Зачем было брать на себя эту беду!
Луань-эр всхлипывала:
— Я… я просто… хотела, чтобы Линь-да-е послушал музыку и вспомнил о моих талантах… Он как вернулся, так сразу к той маленькой лисице… Разве смогу я так забеременеть… А без ребенка разве будет у меня почет…
С этими словами она упала на кровать и снова залилась слезами.
- «Дворец вечной жизни» (《长生殿》, Chángshēng diàn) — знаменитая пьеса о трагической любви императора Сюань-цзуна и Ян-гуйфэй. ↩︎
- «Янчжоуские худые лошади» (扬州瘦马, Yángzhōu shòumǎ) — бедные девушки, которых специально обучали искусствам и манерам для последующей продажи в наложницы богатым людям. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
