В нефритовой курильнице в форме уточки, стоявшей на столике из красного дерева, тонкой струйкой вился ароматный дым. Кушетка Сянфэй из бамбука и ротанга с подлокотниками из слоновой кости, инкрустированными перламутром, была застелена плотным тюфяком цвета «осеннего аромата» с узором из золотых монет и питонов. На лаковом столике с узором из лепестков хайтана, стоявшем у кушетки, красовалась серебряная позолоченная шкатулка с восемью сокровищами и изображениями фениксов, полная цукатов; рядом стояла чаша из стеатита в форме листа банана. Чунь Лин подошла бесшумно, неся фарфоровый чайник с синим узором из гранатов, и долила в чашу ароматный чай янтарного цвета.
Сянлань, накинув хлопковую шелковую кофту цвета тутовника, сидела на кушетке и подшивала туфли, делая подошву очень толстой. Долив чаю, Чунь Лин негромко принялась обсуждать с Ляньсинь и Шу Жань смену постельных принадлежностей, пологов и чехлов на стулья к зиме. Наконец, выбрав несколько вариантов, они представили их Сянлань, чтобы та сделала выбор.
Сянлань на мгновение замерла, не ожидая, что глубокая осень наступит так быстро. Прошло уже семь или восемь дней с тех пор, как она вернулась домой. Линь Цзиньлоу держался с ней крайне холодно, его лицо вечно омрачали темные тучи, он не проронил ни слова. Во всем павильоне Чжичунь царила тишина, словно среди цикад в зимнюю пору1, Ляньсинь, Чунь Лин и остальные слуги ходили, затаив дыхание, боясь вызвать недовольство Линь Цзиньлоу. Однако Линь Цзиньлоу по-прежнему спал с ней на одной кровати в главных покоях. Каждую ночь она сворачивалась клубочком, забиваясь в самый угол, но стоило Линь Цзиньлоу крепко заснуть, как он переворачивался и прижимал её к себе. Каждый раз она просыпалась от испуга, но не могла вырваться из оков его рук. Ей оставалось лишь молча терпеть, и проходило немало времени, прежде чем она могла снова уснуть. Вчера пришли добрые вести: Линь Цзиньлоу действительно получил повышение до чжихуэй тунчжи третьего младшего ранга. Вся усадьба сияла от радости, посетители шли нескончаемым потоком. Вечером он изрядно выпил, но еще до рассвета встал на тренировку. Перед уходом он велел передать, что не вернется к ужину. Услышав это сквозь полог кровати, Сянлань невольно вздохнула с огромным облегчением.
Ляньсинь всё еще ждала, когда она выберет цвет, и Сянлань указала на темно-красный цвет суфан. Шу Жань тут же принялась за дело.
Сяо Цзюань взглянула на работу Сянлань и с улыбкой заметила:
— Подошвы такие толстые, в таких туфлях будет некрасиво ходить. — Затем она посмотрела на стопку грубых и плотных лоскутов в корзине; хоть они и были прочными, но все сплошь темно-синих и индиговых оттенков. — Почему ты берешь такую ткань для верха? В шкафу полно шелков и атласа, с тех пор как кроили новые платья, осталось много отрезов, они куда лучше подойдут для украшения обуви. — С этими словами она собралась идти за тканью.
Сянлань поспешила её остановить:
— Холодает, в толстых будет теплее, а атлас слишком тонкий. — Услышав во дворе шум, смех и разговоры, она спросила: — Что там происходит? Откуда такое оживление?
Сяо Цзюань вышла разузнать, а через мгновение вернулась и доложила:
— Пришла одна божественная дева, она из соседней обители Шуйцзин, все зовут её Цуй Даогу. Старшая супруга славится своей щедростью, каждый год жертвует её обители деньги на благовония и масло, вот та и заходит к нам. Несколько дней назад Юань-гэ-эр заболел, старшая супруга зажгла в обители большую лампаду. Получив весть, Цуй Даогу пришла выразить почтение. Она только что вышла из покоев супруги и направляется к нам. Гунян желает её видеть?
Сянлань нахмурилась. Она кое-что слышала об этой Цуй Даогу. Говорили, что в молодости она была весьма ветреной особой, обладала приятной внешностью и умела напустить на себя томный вид. Вместе с двумя другими молодыми монахинями она промышляла торговлей телом, но делала это в глубокой тайне, принимая на постой лишь хорошо знакомых людей. На людях же она сохраняла благопристойный вид, повсюду собирая милостыню и проводя обряды ради денег. Позже, когда годы начали брать свое, она стала покупать красивых девочек, утверждая, что берет их в ученицы, а на деле принуждала их к позорному ремеслу. Среди «золотой молодежи»2 она была хорошо известна под прозвищем Хуа Гузы, просто посторонние об этом не догадывались. Наставница Сянлань, монахиня Динъи, знала о её делишках и предостерегала Сянлань держаться от этой особы подальше. Поэтому, как только Сяо Цзюань упомянула её, Сянлань сразу всё вспомнила и ответила:
— Не приму её. Скажи, что мне нездоровится.
Нуаньюэ, которая как раз раскладывала мягкие подушки на стулья, услышав это, поспешила вмешаться:
— Отчего гунян не хочет её видеть? Эта Цуй Даогу очень знаменита. Третий господин подхватил простуду, и стоило ей провести обряд, как он тут же поправился!
— Я не больна, зачем мне её видеть? Не приму, — отрезала Сянлань.
— Больны вы или нет, увидеться всё равно полезно. Она умеет читать по лицам и гадать, предсказывает удачу и отводит беды, всё сбывается!
Сянлань взглянула на Нуаньюэ и повторила:
— Я сказала, что не приму.
Нуаньюэ хотела было продолжить уговоры, но Сянлань пристально посмотрела на неё и произнесла по слогам:
— Я сказала: не — при — му.
Нуаньюэ оторопела, открыла рот, но так и не решилась ничего сказать. Когда в этот раз Сянлань вернулась домой, в комнату её вели под руки, а на шее багрово-черные отпечатки пальцев внушали ужас. Лицо Линь Цзиньлоу было чернее тучи, и любой, взглянув на них, мог догадаться, что Чэнь Сянлань навлекла на себя беду и вызвала его ярость. За её спиной многие злорадствовали, гадая, что Сянлань вот-вот лишится милости, и сама Нуаньюэ день и ночь на это надеялась. Кто же знал, что Линь Цзиньлоу оставит её при себе, и её содержание ни в чем не изменится. Вчера, получив повышение, он раздал слугам наградные деньги; даже Хуамэй получила лишь двадцать лянов, а Сянлань он дал пятьдесят — её положение осталось незыблемым.
К тому же, после этого возвращения Сянлань в чем-то изменилась. Раньше она целыми днями рисовала, читала или сидела, погрузившись в свои мысли, не имея собственного мнения и позволяя другим решать за себя, словно даже укол иглы не причинил бы ей боли — за глаза её называли «деревянной красавицей». Но в этот раз в ней будто искра жизни появилась, и даже начала проступать властность, присущая полноправной хозяйке. Казалось, будто этот удушающий хват Линь Цзиньлоу, напротив, заставил её окончательно очнуться.
- Хранить молчание, словно цикада в холодную пору (噤若寒蝉, jìn ruò hán chán) — образное выражение, означающее вынужденное или намеренное безмолвие из страха. ↩︎
- Шёлковые штаны и отборное зерно (纨袴膏粱, wán kù gāo liáng) — эпитет для изнеженных потомков знатных родов, ведущих праздную жизнь. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
