В эти дни Линь Цзиньлоу был занят так, что у него голова обгорела и лоб разбился1; его а-нян и мэймэй чуть было не похитили, к тому же он лишился любимой наложницы. Он чувствовал, что окончательно потерял и лицо, и подкладку, и был то занят расправами, то поисками Сянлань по всем краям, забросив даже дела в армии.
Ван-ши из второй ветви семьи и Линь Чанминь тоже приходили просить за них, и Линь Цзиньлоу, не вынеся этих досаждений, попросту стал ночевать вне дома. К счастью, в поместье порядок поддерживал Линь Чжаосян, и только тогда вторая ветвь понемногу утихла.
В эти несколько месяцев его не раз приглашали развлечься вином и песнями, но разве до того ему было? Он отвергал всё подряд, а если уж совсем нельзя было отказаться, выпивал пару чарок и поскорее уходил, лишь соблюдая приличия. В Цзиньлине все знали, что Линь Цзиньлоу в эти дни не в духе, и не смели к нему навязываться. Сам того не заметив, он довольно долго «постился»2 в плотских утехах.
Теперь, когда он нашёл Сянлань, его сердце наконец успокоилось. В этот миг маленькая мучительница мягко лежала под ним. Линь Цзиньлоу опустил голову и увидел, что её щёки горят как огонь, затмевая красотой цветы персика. От смущения она не могла и слова вымолвить, только всё отталкивала его и в волнении лепетала:
— Окно ещё открыто, и служанки внизу под башней…
— Мы лежим, из окна ничего не видать. Да и кто в такой час осмелится подняться? Посмотрю я, как пришибу того недоумка.
Не обращая внимания на сопротивление Сянлань, он проворно стянул с неё одежду. Под ярко-алым халатом из узорчатого шёлка показалась рубашка цвета яшмы, а бледно-красное дудоу на тонкой тесьме вокруг нежной шеи обтягивало округлую грудь. Он зарылся в неё лицом, вдыхая тонкий аромат. Линь Цзиньлоу просунул руку внутрь и сжал ладонью плоть. Сянлань вздрогнула, услышав, как Линь Цзиньлоу шепчет ей на ухо:
— Тело твоё всё краше да складнее, так и разжигает огонь в сердце. Ещё пару дней назад у меня всё зудело, но я видел, что ты больна, и терпел, не стал тебя брать. Уж сегодня-то мы насладимся вволю.
С этими словами он уже снял её юбку, обнажив белоснежные тонкие панталоны из газа.
Слыша эти бесстыдные речи, Сянлань покраснела до корней волос. Она знала, что Линь Цзиньлоу всегда говорит одно и не делает другого, и если уж в нём проснулось желание, ей оставалось лишь покорно подчиниться, чтобы не накликать на себя лишних бед. Она отвернула лицо и закрыла глаза. Линь Цзиньлоу в пару движений раздел Сянлань догола. Увидев распростёртое нефритовое тело, он сглотнул, и его рука скользнула вниз.
Сянлань в испуге открыла глаза и попыталась перехватить руку Линь Цзиньлоу. Он тяжело дышал, целуя её виски, а затем губы. Сянлань была не в силах сопротивляться и обмякла на ложе. По телу Линь Цзиньлоу уже катился пот; обхватив её за талию, он вошёл в неё.
Ощущение было столь упоительным, что Линь Цзиньлоу застонал, едва не потеряв самообладание. Прижав Сянлань к мягкому ложу, он закинул её белые длинные ноги себе на плечи. Мышцы на его теле напряглись, и он, тяжело дыша, с силой толкнулся внутрь.
Мужское достоинство Линь Цзиньлоу было огромным, и Сянлань закусила губу, слегка нахмурив длинные брови. Доносившиеся снаружи звуки веселья становились всё развратнее: какая-то женщина под аккомпанемент пипы пела бесстыдную песню: «Ивовая талия, бедра как яшма, яшмовый бутон прекрасен, ветреный лан легко закинул ноги на плечи…» — и всё это сопровождалось взрывами хохота толпы.
Линь Цзиньлоу, посасывая мочку её уха, невнятно пробормотал:
— Слышишь? В песне поётся точь-в-точь как у нас сейчас… Скажи, неужто они увидели нас и поют нарочно?
Сянлань пришла в ужас. Голоса и звуки музыки снаружи доносились так отчётливо, будто всё происходило прямо перед ними. Сянлань и без того казалось, будто она предаётся этому делу у всех на виду, и стыд её был невыносим. Услышав же дразнящие слова Линь Цзиньлоу, она окончательно перепугалась и начала отчаянно вырываться.
- со сгоревшей головой и разбитым лбом (焦头烂额, jiāotóu-làn’é) — чэнъюй, означающий крайнюю степень занятости или бедственное положение. ↩︎
- ел постную пищу (素了, sùle) — здесь: метафорическое выражение, означающее долгое отсутствие плотских утех. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
