Хуэй-эр, дрожа, выступила вперёд. Колени её подогнулись, и она рухнула на землю. Цинь-ши окинула её взглядом: перед ней стояла заурядная, склонная к полноте служанка. На ней была короткая чёрная кофта из кэси и юбка из чистого серебристо-белого атласа. На шее висела цепочка с маленьким золотым замочком, на запястьях — пара тонких золотых браслетов. Подведённые брови и искусно уложенные волосы делали её почти неотличимой от молодых дев знатного рода. С первого взгляда было ясно — эта прислужница в фаворе.
Цинь-ши холодно усмехнулась:
— А ты, я гляжу, девица не промах! Слышала я, ты не жалела золота и серебра для этих троих, всячески изворачивалась, чтобы строить козни против сань-е. Говори! Кто подстрекатель!
У Хуэй-эр от страха похолодело внутри. Она вскинула взгляд на Цао Лихуань, но та стояла с бесстрастным лицом и даже не смотрела в её сторону. Служанка опустила голову и подумала: «В любом случае, я не из слуг семьи Линь, и они ничего не смогут со мной сделать. Но если я скажу, что это приказала мне Хуань-гунян, мне точно не видать места для погребения1». Она принялась неистово бить челом о пол:
— Это всё я, это я во всём виновата! Рассудок мой помутился, вот я и решилась на такое, и никто меня не подстрекал! Молю, Цинь-ши, пощадите! Хуань-гунян, пощадите!
Услышав слова Хуэй-эр, Цао Лихуань почувствовала, как тяжесть медленно спадает с её сердца. Цинь-ши холодно усмехнулась:
— Ты сама это затеяла? Зачем? И потом, откуда у тебя золотые и серебряные украшения? Ты всего лишь служанка, откуда у тебя такие вещи?
Хуэй-эр продолжала бить челом:
— Я приставлена следить за украшениями… эти вещи… я их украла… я…
Цао Лихуань стиснула зубы и подала голос:
— Хуэй-эр — моя служанка. Она совершила проступок, и я сама её накажу, чтобы дать ответ жене двоюродного дяди.
Взгляд Цинь-ши стал ледяным, она посмотрела прямо на Цао Лихуань и, хлопнув по столу, указала на стоящую рядом Чжао Юэчань:
— Ты! Подойди и плюнь ей в лицо! Покажи ей, каковы правила приличия для благородных дев!
Чжао Юэчань немедленно вышла вперёд, отвесила Цао Лихуань смачный плевок и обругала её:
— А ну, на колени! Когда старшие поучают прислугу, тебе и рта раскрывать не положено! Именуешься дочерью знатного рода, а где твоё достоинство? Не видишь разве, я стою и слушаю затаив дыхание? Хуэй-эр — твоя девчонка, ты за ней не углядела, Цинь-ши ещё не бранила тебя, а ты уже и голос подаёшь!
Цао Лихуань никогда не сносила подобных обид, в её душе бушевала ненависть, но она не посмела больше препираться и послушно опустилась на колени. Цинь-ши подняла чашку, сделала неспешный глоток и произнесла:
— Хоть Хуэй-эр и твоя служанка, но она имела чёрное сердце и желала погубить репутацию потомков рода Линь. Кто подговорил её и откуда взялись деньги на подкуп — вам самим лучше всего известно. Я не стану разоблачать тебя до конца, лишь чтобы сберечь твоё лицо…
Тут уж Цао Лихуань не выдержала, она резко вскочила и выкрикнула:
— Жена двоюродного дяди хочет сказать, что всё это подстроила я? Какие у жены двоюродного дяди есть тому доказательства?
Цинь-ши опешила, в гневе она ударила по столу. Хань-мама, стоявшая подле неё, шагнула вперёд и, размахнувшись, отвесила Цао Лихуань звонкую пощёчину:
— Дерзить старшим, ни во что их не ставить! Да как ты смеешь допрашивать Цинь-ши! Скажешь ещё слово — рот тебе разорву! — Она холодно взглянула на Цао Лихуань. — Подумаешь, племянница! В своё время я и Лоу-гэ-эр колотила. А если не согласна, иди к старой госпоже или старому хозяину! Неужто отец с матерью не учили тебя приличиям?
Цинь-ши громко произнесла:
— Теперь ты выросла, в голове у тебя всякий вздор, да ещё и служанку свою выгораживаешь. Если не желаешь слушать мои наставления — воля твоя, но жить в саду тебе больше не подобает. С сегодняшнего дня съезжай. Захочешь вернуться к брату — мы снарядим повозку и отправим тебя, а если не захочешь, в западной части за поместьем пустует комната. Но в сад отныне — ни ногой! Ступай немедля собирать вещи!
Затем она посмотрела на Хуэй-эр и несколько раз холодно усмехнулась:
— Пусть ты и не из рода Линь, но твоё чёрное умысло и попытка очернить имя нашего сань-е — дело прескверное. Сегодня я уж точно займусь твоим воспитанием! — Она взглянула на свою старшую служанку Хун Цзянь.
Хун Цзянь всё поняла и зычно скомандовала:
— Вытащить Хуэй-эр за вторые ворота и всыпать тридцать палок! Пороть по голому телу!
От этих слов — пороть по голому телу — у Хуэй-эр едва душа в пятки не ушла. За вторыми воротами постоянно снуют слуги и охранники. Пороть прилюдно, обнажив тело — значит лишить всякого достоинства и чести, после такого ей никогда не выйти замуж в приличную семью. Она истошно закричала:
— Я виновата! Цинь-ши, я виновата! Пощадите меня! Хуань-гунян, Хуань-гунян, спасите… — Не успела она договорить, как её подхватили под руки и вытащили вон несколько прислужниц.
В комнате стало так тихо, что было слышно, как падает иголка. Цинь-ши снова взглянула на Хун Цзянь. Та кивнула и обратилась к троим стоящим на коленях слугам:
— Жена из дома третьего У, лишаешься жалованья и риса на три месяца, переводишься на караул ко вторым воротам, тридцать ударов по лицу. Жена из дома Фэн Шуанцзя, лишаешься жалованья и риса на три месяца, отныне будешь охранять западные ворота сада, тридцать ударов по лицу. — Затем она посмотрела на сжавшуюся в комок девчонку: — Сы Цяо, ты служила при сань-е, но посмела предать хозяина. В этом доме тебе больше нет места. Раз уж ты так печёшься о других, отныне поступаешь на службу к Хуань-гунян. Скоро твою купчую доставят. Вывести её и всыпать десять палок, после чего пусть забирает пожитки.
Сы Цяо разрыдалась:
— Цинь-ши, Цинь-ши, проявите милосердие, не прогоняйте меня, в этот раз разум мой был затуманен… — С плачем её уволокли служанки.
Цинь-ши сидела неподвижно и прямо:
— Кто ещё обычно прислуживает в Лосюэу?
Услышав это, Сянлань поспешно вышла из внутренней комнаты и опустилась на колени перед Цинь-ши. Хуай Жуй и Лю-поцзы тоже склонились перед ней. Цинь-ши оглядела их, по очереди спросила имена и как долго они служат, после чего сурово отчитала, пригрозив, что если они «посмеют подстрекать хозяина к дурному, им переломают ноги». Напоследок она взглянула на застывшую как струна Цао Лихуань и тихо произнесла:
— Впредь заботься о себе сама. — Она поднялась и ушла, ведя за собой свиту.
Сянлань долго пребывала в оцепенении от решительности и строгости Цинь-ши. Она подумала: «Цинь-ши воистину сурова. Без долгих допросов она прямо заклеймила Цао Лихуань как подстрекательницу, распускающую сплетни. Сегодняшний приход был лишь тем, чтобы убить курицу в назидание обезьяне2, прямым предупреждением для Цао Лихуань. Если та умна, то оставит свои мелкие козни и сможет мирно выйти замуж, а если нет…»
Только она об этом подумала, как раздался звон: Цао Лихуань одним махом смахнула со стола чайные чашки, и те разлетелись вдребезги.
— Старая тварь! — яростно прошипела она. — Рано или поздно я изрублю тебя на куски!
Сянлань молча опустила голову и ушла в комнату. Вся эта выволочка Цинь-ши, вероятно, была метанием бисера перед свиньёй. Цао Лихуань и дома часто бахвалилась: «Мне плевать, какая там тайтай или найнай, если она меня обидит и не даст жить спокойно — я ей это припомню!» С таким упрямым и мстительным нравом неизвестно, какую бурю она ещё поднимет.
- умереть, не имея места для погребения (死无葬身之地, sǐ wú zàng shēn zhī dì) — китайское образное выражение, означающее позорную смерть, после которой от тела ничего не останется. ↩︎
- убить курицу, чтобы напугать обезьяну (杀鸡儆猴, shā jī jǐng hóu) — китайская стратагема, означающая совершение показательного наказания одного для устрашения остальных. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
