Сяо Цзюань сердито взглянула на него и бросила:
— Чушь собачья! Живо помоги своей цзецзе встать!
Сяо Гуй Юань поспешно поддержал Сяо Цзюань и спросил:
— Пить не хочешь? Принести тебе чашку чая, чтобы ты пришла в себя?
Сяо Цзюань поправляла одежду и волосы. Услышав это, она ответила:
— Хоть раз сказал что-то стоящее.
С этими словами она последовала за Гуй Юанем к крытой галерее позади дома, и вскоре тот принёс ей чаю.
Сяо Цзюань сделала пару глотков и услышала, как Гуй Юань сказал:
— Сегодня да-е взял картину инян и отправился вперед, чтобы выставить её в лучшем свете. Неизвестно, как на это посмотрят в семье Цзян. Последние дни слуги и работники в поместье то и дело шепчутся, но стоит мне подойти, как они сразу расходятся.
Сяо Цзюань холодно усмехнулась:
— О чём болтают эти люди — и гадать не надо. Хвостом виляют, куда ветер дует, чтоб им языки отсохли! — Она повернулась к Гуй Юаню. — Теперь, когда приехали гости из семьи Цзян, все в поместье взбудоражены, только и делают, что следят за нами. Нельзя допустить ни малейшей оплошности, чтобы не создавать найнай лишних проблем.
Гуй Юань ответил:
— Само собой. — И добавил: — Я только что видел, как ланцзюнь Лу велел слуге передать весточку в сад Мэнфан. Должно быть, как раз о том, что да-е выставляет инян напоказ.
Сяо Цзюань замерла, а затем с горькой усмешкой покачала головой:
— Глядя на то, в каком положении оказалась найнай, у меня порой сердце точно в рассоле киснет1, но сделать ничего нельзя. Найнай говорит, что люди из семьи Цзян хоть и кажутся мягкими, но ими не так-то просто помыкать. Чувствую, скоро начнётся переполох.
Она обернулась и посмотрела в сторону сада Мэнфан. С неба донёсся раскатистый гром, и хлынул проливной дождь.
В саду Мэнфан слуга Лу Чаоцзуна стоял на коленях перед жемчужной завесой и докладывал:
— …Дело обстоит именно так. Ланцзюнь велел передать: да-найнай просила его здесь расхваливать достоинства пятой гунян, в то время как её супруг старается ради своей наложницы. Оставаться здесь дольше ему просто совестно.
Закончив, он умолк и больше не проронил ни слова.
В комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь оглушительным ударом грома. Цзян Му со стоном повалилась на подушки. Все в панике окружили её. Лицо Цзян Му было пепельно-серым, а вид — изнурённым.
Цзян Сиюнь, захлебываясь слезами, опустилась на колени:
— Лаофужэнь, лаофужэнь, как вы? Это… это внучка во всём виновата, я была непочтительна!
Цзян Му, стиснув зубы, покачала головой. Лю Су принесла чашку чистой воды, достала две пилюли и помогла ей выпить лекарство. Цзян Му глухо и тяжело простонала, закрыла глаза и, привалившись к подушкам, затихла.
Цзян Фэйюнь сидела на кане, одной рукой обмахивая Цзян Му веером, а другой поглаживая её по груди, чтобы успокоить дыхание. Обливаясь слезами, Цзян Сиюнь стояла на коленях у изголовья и сжимала руку Цзян Му. Она с детства росла подле неё, и связь между ними была необычайно крепкой. Вдруг вошла Лю Су и подала ей знак глазами. Цзян Сиюнь поднялась, вытерла рукавом слезы и вышла из комнаты.
— Что случилось? — спросила она.
Лю Су огляделась по сторонам и, убедившись, что никого нет, поспешно затащила Цзян Сиюнь в маленькую чайную, плотно закрыв окна и двери. Цзян Сиюнь удивилась:
— Лю Су-цзецзе, что ты делаешь?
Лю Су нахмурилась и с тревогой в голосе произнесла:
— Пятая гунян, я только что узнала одну вещь. Хотела было доложить лаотайтай, но она сейчас в таком состоянии… А не сказать не могу, дело-то серьёзное. Первая гунян — человек отрезанный, она замужем и вот-вот уедет домой вслед за мужем. Я думала и так, и эдак, и решила сначала обсудить всё с вами. Вы всегда были рассудительной, вам и решать.
— Полно тебе надевать на меня высокую шляпу2, говори прямо, в чём дело? — отозвалась Цзян Сиюнь.
Лю Су понизила голос:
— Четвёртая гунян и Цин Фэнь только что вернулись. Четвёртая гунян устала и прилегла вздремнуть. Цин Фэнь сидела у её кровати сама не своя. Я заметила это, подошла расспросить, и она, выведя меня в сторонку, по секрету рассказала: у второй найнай в доме Линь неспокойно. Служанки, мечтая стать инян, изревновались все и дошли до постыдных дел — раздобыли зелье, лишающее потомства и пресекающее род. Когда Сюань-эр-найнай распекала их, свёрток с этим лекарством упал под каменный стол, и четвёртая гунян тайком его подобрала. Цин Фэнь спросила её, зачем ей это, но четвёртая гунян велела не совать нос не в свои дела… Цин Фэнь от природы труслива и сейчас напугана до смерти. Она боится, что четвёртая гунян из-за мимолётного порыва совершит непоправимое, погубит и себя, и других, а её саму втянет в беду. Но и проговориться она не смеет — боится, что если всё откроется, четвёртая гунян её возненавидит. Мы с Цин Фэнь в добрых отношениях, вот она и умоляла меня что-нибудь придумать. Я хотела пойти к лаотайтай, но посмотрите, в каком она состоянии…
Цзян Сиюнь замерла, погрузившись в раздумья. Затем она медленно кивнула и пробормотала себе под нос:
— Так вот оно что…
Она села на табурет, глядя в пустоту. Её взгляд замер на печи, где спустя мгновение закипел чайник, издавая булькающие звуки.
Придя в себя, Цзян Сиюнь вновь посмотрела ясным взглядом на Лю Су:
— Лю Су-цзецзе, ни в коем случае не говори об этом лаофужэнь. Её здоровье и так подорвано, и если прибавится еще одна забота, быть беде. Я сама за этим присмотрю. — Она значительно кивнула. — Не беспокойся, я знаю, что делать.
Лю Су с облегчением выдохнула. Она очень боялась, что Цзян Даньюнь приревнует к младшей сестре и использует это лекарство против неё. Видя, что Цзян Сиюнь всё поняла, она улыбнулась:
— Вот и хорошо, раз вы в курсе.
- сердце точно в рассоле киснет (腌心, yānxīn) — образное выражение, описывающее чувство горечи, досады или душевного томления. ↩︎
- надевать высокую шляпу (戴高帽, dài gāo mào) — китайский фразеологизм, означающий чрезмерную лесть или попытку задобрить похвалой. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
