Сянлань замерла на месте. Она легонько встряхнула Чжао Юэчань, но голова той уже безжизненно поникла. Сянлань коснулась её ноздрей — дыхания не было, душа и вправду отошла в призрачный мир.
В сердце Сянлань эта женщина виделась той, чьи злодеяния превзошли всякую меру1, но теперь, когда она умерла прямо у неё на глазах, Сянлань ощутила лишь тоскливую пустоту. Некоторое время она сидела рядом, обессилев, и лишь спустя долгий срок поднесла к глазам тот дудоу.
Вещи Чжао Юэчань, разумеется, были крайне роскошными. Тот дудоу был сшит из белого атласа на подкладке и ярко-красного атласа снаружи, украшен вышивкой с пожеланием «пусть золото и нефрит наполнят зал», пятицветными драгоценными вазами и узорами в сочно-зелёных и персиковых тонах — необычайно ярко. Сянлань осмотрела его сверху донизу, не обнаружив ничего странного, но когда рука случайно сжала ткань, она почувствовала, что нижний угол отличается. Пощупав, поняла, что в подкладке что-то спрятано. Она взяла нож, разрезала дудоу, раздвинула края и увидела, как оттуда выпал сверток, обернутый в промасленную ткань. Сянлань развернула его, а внутри оказались несколько листков бумаги. Почерк был летящим и беспорядочным, явно набросанным второпях. На них было написано:
— Потрясен тайным известием, в великом ужасе! Личные доверенные люди провели скрытую проверку и подтвердили мои подозрения. Линь Цзиньлоу втайне сговорился с прежним наследным принцем о встрече и отправил стражников, чтобы помочь ему бежать на запад. Столь тяжкое преступление — «пять непокорств и десять злодеяний»2 — карается казнью всего рода и истреблением девяти колен! К тому же он погряз в распутстве в злачных переулках, содержит любовниц, унижает мою внучку Юэчань и развелся с законной женой, пренебрегая добрыми отношениями между нашими семьями — это поистине отвратительно! Однако у Юэчань также были изъяны в добродетели. Хоть Линь Цзиньлоу и дурен, за ним числятся три праведных поступка. Во-первых, он отважен и искусен в бою, не раз побеждал врагов, сражался с разбойниками ради государства, проявляя несгибаемое упорство, за что и государь его хвалил. Во-вторых, он на собственные средства выкупил более тысячи му общественных полей, отдал их беднякам для обработки, не беря ни медяка платы, ни зернышка урожая; в голодные годы непременно открывал амбары для раздачи продовольствия и повсеместно оказывал помощь, так что народ плакал от благодарности. В-третьих, командуя войсками в походах, он не чинил ни малейших обид, не убил напрасно ни единого человека; подавляя беспорядки на юге, запрещал резню в городах, брал в плен лишь мужчин в расцвете сил, а стариков, слабых, женщин и детей отпускал на свободу, так что народ встречал императорское войско корзинами с едой и кувшинами с питьем, отчего милосердная слава государя разнеслась далеко. Эти три деяния — великая справедливость. Сердце моё полно тревоги и сомнений. В конце концов, я вздыхаю: он помог прежнему наследному принцу, но я не видел признаков бунта, в этом также был умысел хранить верность покойному императору. Хоть я и ненавижу его, и гневаюсь из-за личной вражды, я не могу губить верного и честного мужа! Уста мои на этот счет запечатаны.
На следующих страницах было написано, кого Линь Цзиньлоу отправил сопровождать принца, каков был маршрут, в каких постоялых дворах останавливались, куда именно доставили и так далее.
Как оказалось, после кончины Чжао Цзиня, когда Чжао Юэчань отправилась на похороны, она, воспользовавшись суматохой в доме и смятением людей, сговорилась с Чжао Ганом и подкупила слугу, чтобы тот украл из личного собрания её деда книги и антиквариат на продажу. Случайно они украли черный лакированный ящичек с замком. Решив, что нашли сокровище, они вскрыли его, но обнаружили лишь записки, сделанные рукой Чжао Цзиня о всяких слухах и размышлениях — ничего особенного, и Чжао Юэчань тут же потеряла к ним интерес. Кто же знал, что Чжао Ган случайно обнаружит эти листки. Для них это стало бесценным сокровищем, и они замыслили коварство. Вернувшись в дом Дай, Чжао Юэчань обмолвилась об этом парой слов, и Дай Цин тут же решил этим воспользоваться. Но прежде чем дело выгорело, Чжао Юэчань узнала, что Дай Цин хочет её убить, и той же ночью в панике бежала, пока не встретила Сянлань и остальных.
Линь Цзиньлоу незаметно открыл глаза. На самом деле он проснулся еще тогда, когда Сянлань усадила Чжао Юэчань рядом с ним, но притворился спящим. Он слегка повернул голову и увидел, что Сянлань сидит к нему спиной, держа в руках несколько листков бумаги. Обладая незаурядным зрением, он ясно видел всё, что было написано в письмах, и наконец понял, почему лазутчик, пойманный в поместье, называл себя человеком семьи Дай. Мысли в его голове вспыхивали молниями, в мгновение ока родились десятки догадок. Его бросило в холод, а затем прошиб пот. Всё сердце словно сжала стальная хватка, боль была сильнее, чем от раны в груди, он не мог вздохнуть и почти задыхался. Холодный пот выступил на лбу, в душе смешались тысячи чувств, оставив его в полнейшей растерянности — он чувствовал себя преступником, ожидающим казни на рыночной площади в час три четверти полудня, и это было невыносимо. Он с трудом отвел взгляд и посмотрел на Сянлань: её спина была неподвижна, словно она была старым монахом в глубокой медитации.
Время словно застыло. В душе Линь Цзиньлоу бушевали волны, одна за другой, и каждая мысль лишала его сил. Такая гибельная вещь попала в руки Сянлань… Что если она воспользуется этим, чтобы уйти от него? Ведь она так страстно желала покинуть дом Линь, а после всех этих бедствий её милость к нему уже была велика, как гора. Эта хрупкая, плаксивая и порой робкая женщина раз за разом совершала поступки, заставлявшие его смотреть на неё с изумлением. Он чувствовал себя ничтожным и жалким, ощущая стыд вперемешку с восхищением — чувства, которых он никогда в жизни не испытывал. Если она захочет уйти, как он посмеет снова угрожать ей или запугивать её?
Сянлань внезапно уткнулась лицом в колени, плечи её содрогались, но она изо всех сил сдерживалась, чтобы не зарыдать в голос. Через мгновение она подняла руку и утерла лицо. Линь Цзиньлоу пристально следил за ней, его руки невольно задрожали. И тут раздалось два коротких звука — «чш-чш»: Сянлань разорвала письма пополам, а затем изорвала их в клочья. Она встала, подошла к озеру и бросила обрывки в ледяную прорубь, оставшуюся после падения Чжао Юэчань. Она молча смотрела, как ледяная вода превращает тушь на бумаге в расплывчатые пятна, пока они окончательно не исчезли. Дождавшись, когда последний клочок опустится на дно, Сянлань развернулась и пошла назад.
Увидев, что Сянлань возвращается с пустыми руками, Линь Цзиньлоу невольно почувствовал облегчение, но в то же мгновение тяжелый камень с силой ударил ему в сердце. Ему показалось, что он услышал громкий треск — это что-то внутри него разбилось вдребезги. В горле пересохло, в глазах защипало. Он тихо отвернулся, и слеза скатилась из уголка его глаза, упав на меховую одежду под ним и оставив круглое влажное пятно.
- злодеяния превзошли всякую меру (恶贯满盈, èguàn-mǎnyíng) — китайская идиома (чэнъю), означающая, что преступления человека достигли предела и наступило время расплаты. ↩︎
- пять непокорств и десять злодеяний (五逆十恶, wǔnì shí’è) — традиционное в древнем Китае обозначение самых тяжких преступлений против государства, религии и семьи. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
