Сянлань поспешила удержать её и сказала:
— Если ты снова шевельнёшься, я и вправду не стану тебе помогать!
Услышав эти слова, Тань Лухуа наконец успокоилась. Она вцепилась в руку Сянлань и заговорила:
— Умоляю, помоги мне хоть в этот раз. Знаешь ли ты, как я выживала все эти дни, лёжа в этом грязном и вонючем месте? Единственной надеждой, что поддерживала меня, было выздороветь и найти Дай-лана. Вчера приходил тот старик из семьи Линь, и пусть он был резок в речах и суров в помыслах, я его не испугалась. То, что семья Линь дала мне развод, лишь отвечает моим желаниям, теперь я смогу быть вместе с Дай-ланом до конца дней… — при этих словах её голос всё больше прерывался от рыданий.
Сянлань смотрела на неё, и чувства в её душе были подобны смеси пяти вкусов1, к тому же происходящее казалось ей верхом абсурда. С одной стороны, она сердилась, что Тань Лухуа, даже дойдя до такой крайности, всё ещё не смыслит в правде и лжи и не ведает, что к добру, а что к худу; с другой стороны, ей было жаль её слепую преданность, что утекла впустую, подобно речной воде. Помолчав в раздумье, она наконец вздохнула и произнесла:
— Не то чтобы я не хотела помочь, просто это уже невозможно. Семья Дай… была казнена до последнего человека за государственную измену.
Тань Лухуа, изменившись в лице от ужаса, воскликнула:
— Невозможно! Как же так!
Сянлань медленно произнесла:
— Это чистая правда. Просто в те дни ты болела и ничего не знала. Дай Жун… давно мёртв.
Тело Тань Лухуа обмякло, и она повалилась на постель. Её глаза безжизненно уставились в пустоту, слеза за слезой катились по щекам, а губы шептали:
— Как же так… как же так… — Жизненные силы покинули её наполовину. Было видно, что все эти дни она и впрямь ежечасно думала о Дай Жуне, и теперь весть о его смерти стала для неё подобна раскату грома среди ясного неба. Надежда, на которой она держалась, рухнула, и сама она больше не могла сдерживаться. Закрыв лицо руками, она то и дело звала: «Дай-лан», — и горько зарыдала.
Сянлань какое-то время пыталась её утешить, но Тань Лухуа совсем её не слышала. В конце концов от рыданий у неё невыносимо разболелась голова, и она впала в беспамятство прямо на кровати, а на её щеках всё ещё блестели следы слёз.
На сердце у Сянлань было неспокойно. Поправив на больной одеяло, она вышла. Чжэнь-эр поспешила ей навстречу с видом, полным страха и трепета. Она была девочкой-служанкой, пришедшей в этот дом вместе с приданым Тань Лухуа. Из четырёх старших служанок, в чьих именах был иероглиф «Цай», кто-то умер, а те, кто остался, были проданы, и теперь не осталось ни одной — лишь она. Глядя на девчушку, Сянлань невольно вздохнула и легонько похлопала её по плечу:
— Хорошо прислуживай второй найнай.
Она велела Сяо Цзюань щедро наградить её.
По дороге назад Хуашань спросила:
— Второй найнай стало лучше?
Сянлань тяжело вздохнула:
— Нет, она всё ещё серьёзно больна. — Подняв голову, она посмотрела на несколько клочков плывущих по лазурному небу облаков и вдруг спросила: — Как вы думаете, почему бывает так: точно знаешь, что человек относится к тебе плохо, но всё равно закрываешь на это глаза и продолжаешь преданно его любить?
Сяо Цзюань ответила:
— Быть может, это долг из прошлой жизни, который в этой приходится отдавать своей преданностью.
Хуашань сказала:
— Наверное, и тот человек когда-то был к ней добр, иначе разве могла бы она так преданно о нём кручиниться?
Сянлань покачала головой. То ли Тань Лухуа и впрямь была по уши влюблена в Дай Жуна, то ли из-за своей гордыни не желала признавать, что её чувства оказались напрасными, и в итоге, полюбив не того, изо всех сил убеждала себя, что их любовь взаимна. Подобно тому, как в глубине души она понимала, что «красный абрикос, тянущийся через стену»2 — дело постыдное, но, желая скрыть это, перед чужими лишь помалкивала с улыбкой на лице, изо всех сил притворяясь дурочкой. Сянлань и сама не понимала, какой из этих случаев был верным, ведь любовь и ненависть, обиды и привязанности — это как вода, которую пьёшь: только сам знаешь, холодна она или горяча. Разве можно объяснить такое посторонним? Вот так и у неё с Линь Цзиньлоу: всё запуталось, и теперь она сама уже перестала различать, где ненависть, где привязанность, а где любовь.
В самый час Вэй из дома Линь выехала повозка и направилась в сторону управы Баодин. На следующий день в семье Линь разнеслась весть, что вторая найнай Линь, урождённая Тань-ши, скоропостижно скончалась.
- Смешались пять вкусов (五味杂陈, wǔ wèi zá chén) — китайское образное выражение, описывающее сложное сочетание различных противоречивых чувств и эмоций. ↩︎
- Красный абрикос тянется через стену (红杏出墙, hóng xìng chū qiáng) — идиома, означающая женскую неверность или супружескую измену. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
