Линь Цзиньлоу поднял голову, его глаза неожиданно покраснели. Линь Чжаосян оторопел, услышав тихий голос внука:
— Дедушка, я говорю от чистого сердца. Вы говорите, что я там, снаружи, рискую жизнью ради семьи, но, возвращаясь в дом, я хочу видеть рядом такого милого моему сердцу человека. Рядом с ней я чувствую прохладу и покой, на душе становится спокойно. Мне даже кажется, что не нужно мне совершать подвигов, не нужно прославлять род, не нужно занимать высочайшие посты или обладать несметными богатствами. Я чувствую удовлетворение и даже утратил былые амбиции, считая, что и так всё прекрасно.
Линь Чжаосян никак не ожидал, что его старший внук, который обычно вел себя с ним развязно, а снаружи слыл властным и беспощадным, скажет нечто подобное. Он больше всех любил и ценил этого внука, сам его вырастил и воспитал. Видя сейчас его поникшие плечи и жалкий вид, старый господин понимал, что юнец разыгрывает перед ним слезливую драму, но всё же сердце его смягчилось. Он слегка кашлянул и произнес:
— Она и так уже в твоих покоях, все в доме относятся к ней с почтением, никто не заставляет тебя выгонять её.
Линь Цзиньлоу продолжил:
— Эх, дедушка, вы же видите, она умеет писать и рисовать, совершила столько благородных и широких поступков. Вы и сами знаете, что она не простая женщина, разве могут её мысли быть такими же, как у обычных дев? Она… скажу так, я боюсь обидеть её пренебрежением…
Линь Чжаосян, услышав это, невольно прищурился, внимательно дважды оглядел лицо Линь Цзиньлоу и медленно проговорил:
— Что же ты всё-таки задумал?
Линь Цзиньлоу сжал кулаки и только собирался ответить, как у дверей послышался голос Гэн Тунгуя:
— Докладываю старому господину, пришел второй господин.
Линь Чжаосян тут же помрачнел:
— Пусть войдет. — И добавил, обращаясь к Линь Цзиньлоу: — Мне нужно поговорить с твоим вторым дядей, ты иди, а после зайдешь.
Линь Цзиньлоу пришлось подчиниться. Выходя, он столкнулся с Линь Чанминем. Волосы того были собраны золотой шпилькой с иероглифом «долголетие», на нем был прямозатканный халат цвета королевской лазури с серебряным шитьем по всему полю, подпоясанный лентой цвета индиго с золотым узором, отчего его смуглое круглое лицо казалось чуть бодрее, чем обычно. Линь Цзиньлоу тут же поклонился и, слегка согнувшись, произнес:
— Желаю здоровья второму дяде.
Линь Чанминь на мгновение замер, а затем с улыбкой ответил:
— А, ты здесь, пришел проведать старика?
Линь Цзиньлоу с улыбкой кивнул.
Линь Чанминь махнул рукой:
— Ступай, ступай, занимайся делами.
— Племянник прощается.
Линь Чанминь причмокнул губами, глядя в спину Линь Цзиньлоу, и в душе его смешались зависть и восхищение. К племяннику, которого он видел растущим с малых лет, он теперь испытывал своего рода благоговейный трепет и даже желание выслужиться, отчего на сердце у него было крайне неспокойно.
Рассказ пойдет о другом. Что касается Сянлань, то Гуй Юань принесла ей сборник повестей «Предание о мирянине Ланьсян». Сянлань уселась под окном и стала перелистывать страницы. Слог был изящным, а сюжет — утонченным: в двенадцати актах пьесы описывалась её жизнь, начиная с рабства в детстве, встречи с жестоким хозяином, спасения отца ценой вступления в наложницы и защиты господина в храме, вплоть до той снежной ночи на берегу реки. Правда в книге перемешалась с вымыслом, многие факты были скрыты, а события приукрашены. Особенно это касалось Линь Цзиньлоу: в пьесе он из властного хозяина превратился в преданного ланцзюня, и они вдвоем представали как любящие друг друга утки-мандаринки, чья привязанность была глубока, словно союз птиц цзянь и рыб дие1. Если бы раньше Сянлань увидела подобную искаженную книжицу, она бы наверняка и рассмеялась, и расстроилась одновременно, но теперь она лишь молча закрыла книгу, прижала её к груди, открыла окно и подперла его каменным львом. В комнату ворвался ветер, всё еще веющий колючим холодом. Сянлань посмотрела на первые цветы персика в саду и глубоко вздохнула, чувствуя, как к сердцу подступает целая гамма чувств.
В этот момент вернулся Линь Цзиньлоу. Услышав шум, Сянлань поспешно прикрыла книгу безрукавкой цвета зеленого боба. Линь Цзиньлоу выглядел приунывшим и не заметил её тайного жеста. Войдя, он сел на кушетку и замер в забытьи.
Он понимал, что все дела в доме решает старый господин. При его нынешнем положении он мог бы и не считаться с мнением деда, и даже подумывал взять всё в свои руки, но, поразмыслив, решил, что тот всё же старший в роду. Сянлань предстояло жить в семье Линь, и если он не будет проявлять уважения к этому «старому будде», Сянлань в будущем придется несладко, жизнь её в доме станет тягостной. Сейчас Сянлань относилась к нему теплее, чем раньше, но между ними всё еще оставалась какая-то неловкость, отчего он постоянно терзался сомнениями и страхом потери. Кто бы мог подумать, что он, некогда предводитель гуляк и знаток любовных утех, в конце концов сам впадет в такое любовное помешательство из-за женщины.
Прежде он полагал, что когда наступит время жениться, его супругой непременно станет благородная дева из знатного рода, с влиятельной родней, внешностью краше обычного, которая будет почитать его, отличаться добродетелью и мудростью, заниматься домашними делами, заботиться о родителях, воспитывать детей и уважать Сянлань, не изводя её ревностью. Он думал, что они будут жить в холодном взаимном почтении, как чужие люди, и так пройдет вся жизнь. Теперь же он всё осознал. Пройдя через это великое испытание между жизнью и смертью, он скорее согласился бы ущемить себя, чем снова заставить Сянлань страдать. Лишь бы они могли быть вместе, долго и спокойно. От этой мысли он приободрился, словно готовясь к битве: даже если впереди ждали горы ножей и моря огня, он не испытывал страха.
Сянлань подошла и подала Линь Цзиньлоу чашку чая, не удержавшись от вопроса:
— Что с тобой?
Линь Цзиньлоу только тогда пришел в себя. Он повернул голову, посмотрел на Сянлань и вдруг рассмеялся. Сегодня на нем были одежды из атласа с узором мана2 цвета дымчатого дерева с синими тиснеными узорами, расшитый золотом пояс с яшмовой подвеской, а волосы собраны нефритовой шпилькой. Он выглядел статным и красивым, сохраняя ту ленивую грацию, что присуща гунцзы из знатных семей. Он потянул её к себе и долго с улыбкой смотрел на неё, прежде чем сказать:
— Не беспокойся, я в полном порядке. Пока я здесь, у нас обоих всё будет хорошо.
- птицы цзянь и рыбы дие ([鹣鲽], [jiāndié]) — мифические однокрылые птицы и одноглазые рыбы, способные передвигаться только парами; символ неразлучных супругов. ↩︎
- атлас с узором мана ([蟒缎], [mǎngduàn]) — шелковая ткань с изображениями четырехпалых драконов, которую носили высокопоставленные лица. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
