Линь Чжаосян медленно кивнул:
— Верно, стоит лишь в одном слове допустить оплошность, как тут же наживешь врага.
Сянлань сказала:
— Вторая ступень — это слова Лао-цзы: «После урегулирования большой обиды непременно останется часть обиды. Как же можно считать это добром? Поэтому мудрый человек держит левую сторону расписки1, но не требует ничего от людей. Добродетельный соблюдает обязательства, а безнравственный лишь взыскивает долги. Небесное Дао беспристрастно, оно всегда на стороне добрых людей».
Линь Чжаосян произнес:
— Это из семьдесят девятой чжани «Даодэцзина».
Сянлань слегка улыбнулась:
— Старый господин действительно обладает обширными познаниями. — Она взглянула на притихшего Линь Цзиньюаня, словно объясняя именно ему: — Эти слова означают, что хотя глубокая вражда и может быть улажена, в сердце неизбежно останется затаенная обида. Разве можно по-настоящему разрешить всё, отвечая добром на зло? Это подобно тому, как добродетельный человек держит в руках расписку, но не требует возврата долга, в то время как человек безнравственный мелочно высчитывает всё, чтобы взыскать его. Великое Дао естественно, оно всегда сопутствует добрым людям. — Она сделала паузу: — То, что другие задолжали тебе, подобно расписке в твоих руках. Тот, чья добродетель глубока, не станет сурово взыскивать долг, но покроет всё своей благостью. Вражду лучше прекращать, а не затягивать. Небеса и Земля справедливы: тот, кто готов принимать убытки2, непременно получит щедрое вознаграждение.
Линь Цзиньюань, склонив голову, задумался, шмыгнул носом и, кажется, устыдившись, понурился еще сильнее.
Глаза Линь Чжаосяна блеснули, и он спросил:
— А какова третья ступень?
Сянлань мягко ответила:
— Третья ступень принадлежит буддийским вратам: «Мир и природа пребывают в покое, миллионы превращений порождаются сердцем». Живя в этом мире, люди мстят друг другу, ссорятся и враждуют — и всё ради славы, выгоды, положения и того самого глотка воздуха, который никак не получается проглотить от обиды. Поэтому умение отпустить и прозреть, отбросить привязанность к собственному «я», не рождать в себе гнева, когда другие творят тебе зло, а, напротив, проявить милосердие и сострадать плодам кармы, которые они пожнут за свои злодеяния — это и есть высшее состояние. Для этого нужны величайшая практика, выдержка и милосердие, чтобы в сердце не осталось тех, кого ненавидишь, и наступили широта души, открытость и полная свобода. — Эти слова лились неспешно, и каждое из них достигало слуха.
Линь Чжаосян невольно вздрогнул, его глаза расширились. Он переглянулся с Линь-лаофужэнь, и лица обоих выразили крайнее изумление.
Линь-лаофужэнь не выдержала:
— Это и впрямь… — Она несколько раз оглядела Сянлань с ног до головы и добавила: — Значит, теперь ты всё осознала и отпустила?
Сянлань покачала головой и улыбнулась:
— Конечно нет. Только что в цветочном зале, завидев её, я всё еще чувствовала жгучую ненависть. Возможно, через несколько лет, когда обида в моем сердце понемногу утихнет, я смогу отнестись к ней с добротой. Как только что сказал старый господин, все мы обычные люди, как же чувства могут не задевать душу? В конце концов, она тот человек, из-за которого я, боюсь, в будущем не смогу иметь детей. Требовать от меня сейчас доброго отношения к ней — значит принуждать к невозможному. Однако я больше не желаю сводить счёты. Раз я не могу достичь высшего состояния, то постараюсь придерживаться хотя бы среднего. К тому же, что сделано, то сделано. Сколько бы я ни ненавидела, то лекарство для выкидыша уже не вернуть. Ненавидя её, я и сама не нахожу покоя. Если я стану возводить напраслину и мстить, чем я буду отличаться от неё прежней? Я просто буду относиться к ней справедливо и спокойно. Ни ненависти, ни отсутствия ненависти — просто сохранять совесть и жить открыто. — Закончив, она посмотрела на Линь Цзиньюаня. Тот, удрученный, понуро стоял на коленях, по его щекам текли слезы — жалкий, как котенок. Сянлань снова подняла голову: — Ранее старый господин спрашивал меня, признала бы я вину, если бы четвертый господин не пришел. Честно говоря, я об этом не думала. В тот момент я лишь хотела подтолкнуть его. Четвертый господин — человек чрезвычайно умный и обладающий природной мудростью, он непременно взял бы ответственность на себя.
Линь Чжаосян, выслушав это, долго молчал и лишь спустя время выдохнул:
— Никак не ожидал, что сегодня услышу подобные речи, да ещё и из уст такого человека. — Он тяжело вздохнул, то качая, то кивая головой: — Как жаль, как жаль… как прискорбно, как прискорбно… — Взгляд, которым он смотрел на Сянлань, смягчился, глаза блестели. Лишь через долгое время он произнес: — С таким величием души неудивительно, что ты создаешь подобные картины. Ты напомнила мне об одном старом друге. — Сказав это, он сам взял чайник, налил чашку чая и протянул Сянлань: — Ты так долго говорила, должно быть, в горле пересохло. Выпей это.
Все присутствующие были поражены, и их отношение к Сянлань мгновенно переменилось. Гэн Тунгуй про себя подумал: «Я столько лет следую за старым господином, но вижу впервые, чтобы он собственноручно наливал чай женщине. И эта женщина — инян, вышедшая из простых служанок! Ого, а ведь она еще и любимица первого господина, тут явно намечается целая история». В глубине души он раздумывал, не послать ли весточку Линь Цзиньлоу.
Сянлань оторопела, поспешно приняла чашку обеими руками и, слегка присев в поклоне, сказала:
— Благодарю старого господина за милость и дарованный чай.
Линь-лаофужэнь, видя, что Линь Чжаосян сменил гнев на милость, уловила момент:
— Давай позволим Юань-гэ-эр подняться, или хотя бы подложим подушку. Погода сейчас холодная, не хватало еще, чтобы он по-настоящему заболел. Теперь-то он осознал свою ошибку, не так ли?
Линь Чжаосян тут же снова нахмурился, его взгляд стал суровым, и он уставился на Линь Цзиньюаня так, что тот побоялся даже вздохнуть. Старый господин внезапно вздохнул:
— Это моя вина. Раньше я лишь заставлял тебя учить книги, но не учил прилежно, как быть человеком. Я гордился тем, сколько изречений из «Четверокнижия» понимает мой младший внук и какие сочинения он пишет в столь юном возрасте, но забыл, что в сочетании «добродетель и талант» добродетель стоит на первом месте. Иначе, сколько бы книг ты ни прочел, каким бы способным ни стал, с душой, полной низких уловок и недостатком нравственности, ты лишь опозоришь предков. В таком случае лучше сразу засечь до смерти!
Не успел он договорить, как снаружи послышались громкие рыдания. Линь Чжаосян только собирался послать кого-то разузнать, в чем дело, как служанка доложила о приходе второй гунайнай. Вошла Линь Дунци, её лицо выражало крайнюю тревогу:
— Старый господин, Линь-лаофужэнь, в боковом флигеле стряслась беда, прошу старого господина пойти и разобраться.
- Левая сторона расписки (左契, zuǒ qì) — в древности долговой документ делился на две части, левая из которых оставалась у кредитора; мудрец хранит её как символ обязательств, но не принуждает к их исполнению. ↩︎
- Принимать убытки (吃亏, chī kuī) — буквально «есть горечь», китайская идиома, означающая готовность поступиться своими интересами или перенести несправедливость, не отвечая злом на зло. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
