Сянлань вышла из паланкина. Линь Цзиньлоу взял её за руку, и вдвоём они стали подниматься по ступеням из синего камня. Вскоре на склоне горы показалась беседка. Лин Цин, Лин Су и Сюэнин уже ждали их там. В подсвечниках горело несколько красных свечей, над головой висели изящные дворцовые фонари. На каменных скамьях лежали толстые подушки из узорчатого атласа. В серебряной позолоченной курильнице с ручками в виде звериных ушей на каменном столе тлели благовонные лепешки, отгоняющие комаров. Тонкие струйки дыма вились в воздухе. Рядом были расставлены сезонные фрукты, а на маленьких блюдцах из белого казенного фарфора красовались всевозможные сладости и цукаты: миндаль, пинеллия, оливки, мята, корица, пирожные из ямса, пирожные из водяного ореха, хрустящее печенье «лягушка», овечий сыр, розовые цукаты — чего там только не было. Лин Су, завидев их, поспешила заварить горячий чай; аромат разнесся повсюду, окутывая всё легкой дымкой. Линь Цзиньлоу взмахнул рукой, и все трое бесшумно удалились.
— Ну как, здесь неплохо? Я с самого начала планировал привести тебя сюда полюбоваться луной в праздник Чжунъюань1.
— Действительно, чудесное место, — кивнула Сянлань.
Они просто стояли бок о бок. В ушах звенело стрекотание осенних цикад, а у подножия холма шумел рынок, залитый огнями, яркими как днем. Толпы прохожих текли бесконечным потоком, в то время как небо опустилось низко, и ночная тьма стала густой и непроглядной. Лишь редкие звезды мерцали в вышине, и холодный диск луны, подобно нефритовому блюду, висел на небосклоне. Мир людей и небеса отражали друг друга, рождая чувство отрешенности от суеты. Это место принадлежало земному миру, но казалось уединенным островком, будто во всей вселенной остались только они двое.
Линь Цзиньлоу обнял Сянлань, и она прислонилась головой к его плечу. Оба молчали, погруженные в атмосферу доверия, тепла и близости.
Вскоре до них донеслись едва уловимые звуки пения. Линь Цзиньлоу нахмурился:
— За этой беседкой чуть выше стоит терем Вань-юэ. Там развлекаются другие сановники, наверняка это они позвали актеров.
Сянлань улыбнулась:
— Поют красиво. Это же ария «Оставленный сон».
Линь Цзиньлоу потер нос и пробормотал:
— Ну надо же, именно её поют.
Оказалось, что после того как «Повесть об отшельнике Ланьсяне» пошла в народ, кто-то расширил изначальные двенадцать актов до восемнадцати. В историю добавили новых сцен: будто Сянлань прежде была влюблена в некоего молодого книжника, а Линь Цзиньлоу разлучил влюбленных, спас отца Сянлань и тем самым вынудил её войти в его дом. Музыку тоже переписали, сменив название на «Судьбу Ланьсян». Благодаря изящным словам и трогательным мелодиям пьеса быстро разлетелась повсюду. Узнав об этом, Линь Цзиньлоу несколько дней ходил чернее тучи, но пьеса уже стала известна в каждом доме, затмив прежний «Сон об утках-мандаринках». Сянлань, сдерживая смех, произнесла:
— В этой переделке не всё ложь, чего же Линь-да-е так расстраиваться?
Линь Цзиньлоу лишь злобно бросил:
— Узнать бы, кто это всё наплел, — я бы его пришиб!
Увидев, как Сянлань поджимает губы, с трудом сдерживая смешок, он невольно осекся. Нынешняя ария «Оставленный сон» как раз повествовала о том моменте, когда Линь Цзиньлоу силой заставил Сянлань стать его наложницей.
Мелодия лилась, изгибаясь и переливаясь, словно выплескивая всю ту горечь, что была у неё на душе в день прихода в поместье. Сейчас эти звуки пробуждали воспоминания, хлынувшие потоком. Время словно повернуло вспять, вернув её в тот день, когда она служанкой переступила порог дома Линь: встреча со злым хозяином, бесконечные придирки, прощание с прошлым, спасение отца ценой свободы, наветы и козни… Ей приходилось идти против воли, и каждый раз, когда она оказывалась в тупике и думала, что не выдержит, она проливала слезы, совершала глупости, но всё же находила силы выстоять. Каждый её шаг был омыт кровью и слезами, но с каждым шагом она становилась тверже. Преодолевая каждое препятствие, она взрослела и познавала жизнь, в конце концов сбросив с себя груз обид и острые углы характера. Её грубое и горделивое сердце мало-помалу превратилось в сияющую жемчужину, и теперь она смотрела на мир с величайшей добротой, смирением и гармонией.
Линь Цзиньлоу вдруг заговорил:
— Когда я так поступал с тобой… сейчас думаю, ну и подлецом же я был.
Сянлань изумленно обернулась к нему. В свете свечей его лицо то тонуло в тени, то выступало вперед. Сянлань ответила:
— То, как плохо ты со мной обращался, я уже давно понемногу забыла. — Она протянула руку, взяла большую ладонь Линь Цзиньлоу и положила её себе на живот, глядя ему в глаза. — Впереди у нас долгие годы, и более того, у нас есть он. — Она безмятежно и открыто улыбнулась: — А все прошлые невзгоды случились лишь потому, что мои кармические препятствия2 ещё не были исчерпаны.
Эта тихая улыбка трогала сердце гораздо сильнее, чем лучезарный смех. Лицо Линь Цзиньлоу слегка изменилось: в нем смешались умиление, печаль и радость. Он пристально смотрел Сянлань в глаза, словно желая проникнуть в саму её душу и запечатлеть её образ в своей плоти и крови.
Он сжал её руку и сказал:
— Пойдем.
Он вывел её из беседки и велел слугам поднести поднос. Указав на него, он продолжил:
— Сегодня по обычаю полагается пускать лотосовые фонарики по реке, но здесь реки нет, так что запустим это взамен. Это небесные фонари для молитв, чтобы загадать желание и отпустить неудачи.
Фонарь был склеен из красной бумаги, высотой почти в полчеловека — очень большой. Они взяли его вдвоем, Линь Цзиньлоу достал огниво и поджег промасленную бумагу внутри.
Свет огня заплясал внутри, отчего лицо Сянлань, белое как нефрит, засветилось ещё ярче, глаза заблестели, а на щеках проступил нежный румянец. Линь Цзиньлоу почти замер в восхищении и лишь через мгновение пришел в себя:
— Отпускай.
Они разжали руки, и фонарь, плавно покачиваясь, взмыл в небо. Линь Цзиньлоу принялся зажигать с ней следующий.
Вместе они зажгли десять небесных фонарей, а стражникам и служанкам велели зажечь ещё более сорока. Лунный свет, подобно воде, разливал серебряное сияние, и фонари, улетая в ночное небо, мерцали золотыми точками. Это было величественное зрелище. Многие простолюдины у подножия холма останавливались и показывали пальцами на небо.
Сянлань восхищенно вздохнула, не отрывая взгляда от вышины.
Линь Цзиньлоу с улыбкой спросил:
— Нравится?
Сянлань кивнула.
Линь Цзиньлоу взял белый фонарь:
— Этот — для усопших. Если хочешь что-то сказать родным из прошлой жизни, напиши на нем. Говорят, души почивших близких всё увидят.
Сянлань взяла кисть. Подумав немного, она быстро начертала несколько строк. На сердце было неспокойно от нежности и печали, но на бумаге осталось лишь несколько слов: «Разделенные миром живых и мертвых, мы храним глубокую память, и слезы льются сами собой. Боюсь, в этой и прошлой жизни нам не встретиться вновь, но я никогда вас не забуду. У меня всё хорошо, берегите себя». Затем она сама зажгла фонарь и вместе с Линь Цзиньлоу подтолкнула его в небо.
Сянлань смотрела вверх, пока фонарь не скрылся из виду. Поднялся ночной ветер, слегка растрепав её волосы на висках.
Линь Цзиньлоу снял свой плащ, накинул ей на плечи и, обняв её, устремил взор вдаль.
— Что же ты там написала? — спросил он.
- Чжунъюань (中元节, zhōngyuánjié) — традиционный китайский праздник, также известный как День духов, когда души умерших посещают мир живых. ↩︎
- Кармические препятствия (业障, yèzhàng) — буддийское понятие, обозначающее негативные последствия прошлых поступков, создающие трудности и страдания в нынешней жизни. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
