Сянлань притянула меня к себе и, глядя прямо в глаза, сказала:
— Праздные речи и пересуды — это лишь чужие рты, мы не можем их закрыть. Огромная гора, сколько бы её ни ругали и ни поносили, не станет ниже ни на цунь1; великое море, сколько бы его ни злословили, не уменьшится ни на каплю. Лишь обычный древесный лист улетает прочь, стоит человеку подуть на него. Тебе нужно успокоить своё сердце. Будь подобен высокой горе — что бы ни говорили окружающие, пребывай в неизменном спокойствии; будь подобен морской воде — умей вместить в себя даже самые горькие слова. Нельзя же из-за нескольких едких и обидных замечаний подпрыгивать на месте, хватаясь за меч и натягивая лук. Со стороны кажется, будто ты не даёшь себя в обиду и спасаешь лицо, но на самом деле это говорит о недостатке уверенности и самообладания. Если ты не в силах вынести даже пары колкостей, то каких великих дел сможешь достичь в будущем?
Пока она говорила, она собственноручно отжала полотенце и вытерла мне лицо, тихо продолжая:
— Твоя мать была человеком в высшей степени волевым и открытым. Если ты добьёшься успеха, она будет счастлива. Будь она сейчас жива, ей точно не понравилось бы, что ты хватаешься за камни, чтобы ранить людей. Чем сильнее другие стараются тебя задеть, тем меньше внимания ты должен на них обращать. Будь спокойным и рассудительным, стремись к лучшему. Победу одерживают не языком или кулаками, понимаешь?
Я прижался к Сянлань и кивнул, чувствуя, как на душе вмиг стало легко и гладко.
Сянлань вытянула мизинец и прошептала мне на ухо:
— Тогда давай договоримся: в следующий раз, что бы дурного ты ни услышал от других, не пускай в ход руки и уж тем более не ругайся, как базарная торговка, хорошо?
Я отозвался коротким «угу» и сцепился мизинцем с мизинцем Сянлань.
Впоследствии, всякий раз, когда до меня доходили сплетни и пересуды, я вспоминал слова Сянлань. Это помогало мне быстро гасить пламя гнева, со спокойным сердцем отпускать обиды и молча стремиться к успеху. Лишь много лет спустя, вспоминая об этом случае, я внезапно осознал, какому важному уроку она меня тогда научила.
Ещё позже мой отец взял в жёны четвёртую младшую сестру дяди Линя, и Сянлань стала моей тётей. К мачехе я не питал особых чувств, мы лишь соблюдали приличия. Она, впрочем, тоже не строила мне козней. Мы не могли разыгрывать любовь матери и сыновнюю почтительность, поэтому просто держались в стороне друг от друга, следуя правилу: с глаз долой — из сердца вон. Тётя по-прежнему заботилась обо мне: стоило ей вернуться в столицу, она тут же забирала меня к себе или присылала людей, чтобы отвезти меня в Цзиньлин пожить у неё полгода.
Мне нравилось бывать у дяди и тёти — там было спокойно и уютно. Мой дядя, человек с характером истинного тирана, в присутствии тёти превращался в кота, нежащегося под лучами солнца. За всю жизнь тётя родила ему двух сыновей и дочь, и дядя никогда не брал наложниц. Помню, однажды подчинённый по имени Хань Гуанъе прислал ему в подарок писаную красавицу. Дядя же настойчиво пытался отдать её мне и, похлопывая меня по плечу, наставительно говорил:
— Парень, ты тоже достиг того возраста, когда пора познать дела человеческие. У твоего отца вкус никудышный — посмотри только, на каких страшил похожи служанки подле тебя. Дядя тебя любит, поэтому отдаст тебе самую лучшую.
Я не знал, смеяться мне или плакать, от неловкости не находил себе места и, запинаясь, отказывался:
— Лучше оставьте её себе, дядя, оставьте себе…
Дядя только посмеивался:
— Если я её оставлю, твоя тётя на словах ничего не скажет, но на сердце у неё точно будет тяжело. — Он тяжело вздохнул. — Ты ещё не бывал на поле боя и не понимаешь, что такое дружба, прошедшая через смерть. У нас с твоей тётей именно такая связь, к тому же я люблю её всем сердцем и не хочу причинять ей боль. Да и к тому же, все эти девчонки, подобные сочному луку, могут лишь глаз радовать, а что они смыслят в делах житейских, в опыте или науках? Скука одна. По-настоящему на душе спокойно лишь с той, что сидит в твоих покоях у края постели. Позже, когда ты, малый, найдёшь ту, кто будет тебе по сердцу, сам всё поймёшь.
Говоря это с видом великого знатока любви, он снова похлопал меня по плечу, всем своим видом показывая: «Я через всё это прошёл, а ты ещё слишком зелёный, тебе не понять, никто меня не понимает». И, продолжая охать и вздыхать, он поспешил на поиски тёти.
Старшего сына тёти звали Линь Ко. Он был словно вылит по одной форме с дядей, однако характер имел весьма сдержанный и рассудительный. Несмотря на юные годы, он обладал статью, внушающей невольное почтение, и никогда не жаловался на тяготы в изучении воинских искусств или чтении книг. Позже он принял дела отца и встал во главе армии семьи Линь. Когда Ко-гэ-эр было восемь лет, тётя родила дочь, которую назвали Линь Цзюньжун. Она была прелестна, как яшма и снег, и дядя души в ней не чаял. В пять лет Жун-цзе-эр начали обучать игре на цине. Каждый день из её покоев доносилось «шумно-гулко, дробно-мелко — звуки вперемешку». Каждый удар по струнам, каждый скрежет отзывался болью в висках; даже уличные чесальщики хлопка издавали звуки более мелодичные. Дядя же, должно быть, совсем оглох, ибо считал игру Жун-цзе-эр небесной музыкой. Стоило ему освободиться, как он тут же звал её: «Сыграй-ка отцу что-нибудь для души». Он часто важно и развалисто усаживался в кресло в павильоне Цзяньцю и, прихлопывая ладонью по колену в такт, упоенно качал головой. К тому времени, когда игра Жун-цзе-эр стала более-менее сносной, тётя родила младшего сына, Линь Сяня. Дядя с гордостью говорил: «Двое моих сыновей — Линь Ко и Линь Сянь. Есть у них и богатство, и досуг, в этих именах заложен глубокий смысл». Однако Сянь-гэ-эр с малых лет был проказлив, как обезьяна, и ни минуты не сидел без дела. Внешне он больше походил на тётю, но нравом и характером точь-в-точь пошёл в дядю: вечно попадал в переделки и вел себя как маленький разбойник. Все вокруг считали, что из такого озорника выйдет отличный полководец и в семье Линь в будущем непременно появится ещё один генерал. Но никто не ожидал, что позже он проявит недюжинные способности к наукам и в итоге дослужится до должности в провинциальной управе.
Я был очень близок со всеми тремя детьми из дома дяди, они были мне как родные братья и сестра. В день, когда Жун-цзе-эр выходила замуж, Ко-гэ-эр командовал войсками на юго-западе и не успел вернуться, поэтому я как старший брат нёс Жун-цзе-эр на спине к свадебным носилкам. Глаза дяди всё время были красными, и он тайком вытирал слезы в уголках глаз. Тётя по секрету рассказала, что дядя не сомкнул глаз всю ночь, горько сожалея о том, что не нашёл зятя, который бы вошёл в их семью, и погнался за тщеславным званием таньхуалана2 для мужа дочери.
Когда я достиг брачного возраста, я уже служил чжихуэйши второго четвёртого ранга — чин, который я заслужил в честных сражениях. Мачеха хотела вмешаться в устройство моей женитьбы. Мой отец относился к ней прохладно и отстранённо, он целыми днями был занят военными делами и редко бывал дома, предпочитая держать меня при себе в армии для закалки. Мачеха ничего не могла с этим поделать. Она родила двух дочерей, и хотя долгожданный третий ребёнок был сыном, он умер в младенчестве. Все советовали ей заранее подумать о будущем: хорошо, если она сможет родить сама, а если нет — лучше выбрать кого-то из младших детей мужа и признать своим законным наследником. Выбирая, она остановилась на мне и захотела найти для меня невесту из влиятельной семьи. Тётя, узнав об этом, лично занялась смотринами и хлопотами. Выбранную ею кандидатуру дядя передал отцу, и тот сразу же дал согласие. Я взял в жёны дочь Цяо Ханьлиня из Академии Ханьлинь. Цяо-ши была миловидна, очень добродетельна, весела и любила посмеяться. Она также была сведуща в классической литературе, игре на цине, каллиграфии и живописи. Жизнь после свадьбы была исполнена довольства.
- цунь ([寸], cùn) — традиционная китайская единица измерения длины, равная примерно 3,33 сантиметра. ↩︎
- таньхуалан ([探花郎], tànhuāláng) — почетное звание для соискателя, занявшего третье место на государственных императорских экзаменах. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
