У Ци Лэюнь голова работала плохо, да и зрение подводило.
А ведь это платье она выбирала с особым усердием, как и накладывала макияж: эффект должен был быть таким, будто она перенесла страдания, но не утратила величия — образ сдержанного, но яркого героя.
Ну разве она была похожа на конвоируемую беглую преступницу!
Чу Тан с обидой и укором взглянула на девушку в окне верхнего этажа.
К счастью, остальные девушки вовремя спохватились.
— Она не сидит в повозке для преступников!
— Этот узор на ткани — новинка, появившаяся только нынешней весной!
— На веках у неё пудра «цветы персика», она только-только вышла в столице этой весной, разве могла она быть у преступницы?
— Её… отец, оказывается, выздоровел.
Взоры девушек переместились с Чу Тан на человека рядом с ней. Он был одет в новенькое одеяние учёного и шапку конфуцианца, носил короткую бородку, лицо его было правильным и строгим. Он держал поводья, слегка покачиваясь в седле; он пытался смотреть строго вперёд, но его взгляд то и дело невольно рыскал по сторонам, отчего учёный вид изрядно блекл.
Хотя многие девушки никогда не видели Чу Ланя, но, поскольку он ехал бок о бок с Чу Тан, фамильное сходство отца и дочери угадывалось мгновенно.
Чу Лань неожиданно тоже следовал верхом в свите. Ранее, когда Чу Чжао провозгласили Чу Хоу, Чу Лань даже не выходил из дома, ссылаясь на болезнь, но, видя каждый день радостную Чу Тан, все понимали, что он наверняка притворяется.
Сейчас в управах ещё не сняли расклеенные указы о розыске, а Чу Лань уже столь невозмутимо въезжает в город верхом.
Кое-кто из девушек специально высунулся пониже, чтобы рассмотреть: на ногах Чу Ланя не было кандалов.
— Он не узник, — Ци Лэюнь тоже наконец пришла в себя и указала на тех, кто окружал Чу Ланя и Чу Тан: кольцо запретной гвардии, кольцо чиновников, причём чиновники с улыбками переговаривались с Чу Ланем. — Как же так вышло!
Горожане на улице тоже были привлечены видом отца и дочери. Многие их не знали, но стоило услышать имена, как всё становилось ясно — имя Чу Ланя в столице было довольно известным.
— Дядя императрицы!
— Тот самый беглец!
— Неужели он сбежал, сговорившись с Чжуншань-ваном?
— Значит, его поймали и привезли обратно!
Шум обсуждений стоял невообразимый. По сравнению с истинным Сыном Неба, внезапно возвысившимся тайфу, изящными гунцзы или павшим шицзы, родственники императрицы — одновременно обычные и необычные люди — вызывали у народа куда более живой интерес.
Те, кто стоял позади и ничего не видел, ловили лишь обрывки фраз: «беглец», «дядя императрицы»… Это было и волнительно, и пугающе. Люди в нетерпении хватали впередистоящих за одежду, расспрашивая: как выглядит тюремная роба, тяжелы ли кандалы, сильно ли избит преступник?
Однако в толпе быстро нашлись те, кто начал разъяснять ситуацию: седовласые старцы, старушки с корзинками и даже дети, глазевшие по сторонам с сахарными фигурками в руках.
— Не болтайте чепухи, учитель Чу вовсе не преступник.
— Учитель Чу исполнял тайный приказ императорского двора: он намеренно очернил своё имя, чтобы усыпить бдительность Чжуншань-ван-шицзы…
— На этот раз Чжуншань-ван-шицзы был схвачен лично учителем Чу!
Шум на улице стал ещё громче. Подумать только, какая легендарная история!
Девушки в зале тоже не могли больше тесниться у окон; служанки так и бегали вверх-вниз, запыхавшись, принося самые свежие новости с улицы.
— Это правда, говорят, Чу Лань схватил Сяо Сюня.
— На самом деле А-Тан-сяоцзе самолично приложила к этому руку.
— Одним ударом ножа…
Одна маленькая служанка даже изобразила, как резко выхватывает нож, чем не на шутку напугала внимательно слушавших девушек.
— …А-Тан-сяоцзе приставила нож к горлу шицзы, — перебила другая служанка, повысив голос и подражая манере Чу Тан. — «Ты, разбойник, императрица-няннян приказала мне схватить тебя!»
Ци Лэюнь расхохоталась:
— Правда это или ложь? Небось она так сказала, чтобы шицзы Сяо после смерти искал Чу Чжао для мести, а к ней самой не цеплялся?
Напряжённые до этого момента девушки прыснули со смеху.
Это и впрямь было в духе Чу Тан.
Впрочем, то, что Чу Тан оказалась способна на такой поступок, всё же было неожиданно. Девушки снова повернулись к окнам, глядя на Чу Тан, пробиравшуюся сквозь людское море.
Она сидела в седле, покачиваясь, словно молодая ива.
Всегда робкая, осторожная, лучше всех умевшая заботиться о своей безопасности Чу Тан внезапно совершила такое.
Многим мужчинам подобное не под силу.
— Оказывается, она не сбежала, а отправилась совершать подвиги, — пробормотала Ци Лэюнь. — Кто бы мог подумать, что она такая смелая.
Сидящая рядом девушка вздохнула:
— Императрица столь выдающаяся, и сестра её, естественно, ей под стать. Всё же они одна семья.
Ци Лэюнь слегка кашлянула:
— Вообще-то, как жиличка, снимающая комнату у семьи императрицы, я чувствую, что я тоже очень выдающаяся…
Девушки снова разразились смехом.
Чжоу Цзян вдруг воскликнула:
— Осыплем А-Тан-сяоцзе цветами!
Услышав это, девушки в зале посмотрели на корзины со свежесобранными цветами. Их принесли этим утром, изначально готовясь к встрече императрицы, но теперь…
Чу Тан тоже этого заслуживала.
— Сыпьте! — со смехом закричали все. Подхватив корзины, они начали пригоршнями бросать лепестки из окон.
— Поздравляем А-Тан-сяоцзе с героическим возвращением!
— Поздравляем А-Тан-сяоцзе с героическим возвращением!
Чистые голоса девушек звучали подобно небесной музыке.
Бесчисленные лепестки посыпались вниз. Люди задирали головы, кричали и смеялись; дети вприпрыжку ловили их руками, и над улицей поднялся ещё более ликующий гул.
Чу Тан подняла голову, поймала ладонью цветок абрикоса и, закрепив его у виска, лучезарно улыбнулась.
Как же хорошо чувствовать себя героем.
Император, высшие сановники, члены правящего рода и герои постепенно удалялись. Девушки проводили их взглядами и с некоторым сожалением посмотрели в сторону городских ворот.
— Жаль, что мы так и не увидели императрицу.
Служанки уже разузнали на улице: императрица не вернулась, она всё ещё остаётся в округе Чжуншань, чтобы уладить дела, и приедет только тогда, когда закончит.
Нин-сяоцзе взмахнула рукой:
— Ничего страшного. Когда императрица вернётся, мы бросим тысячи золотых и устроим цветочный дождь до самых небес1, чтобы поздравить её.
Стоило войти на почтовую станцию, как уличный шум остался позади.
Сяо Сюнь вышел из повозки и окинул взглядом знакомое место. На станции, где он когда-то устроил резню, снова было полно чиновников.
— Шицзы, прошу, — холодно произнёс чиновник.
Несколько мелких служащих даже не скрывали своей ненависти. В ту ночь, когда в городе начались беспорядки, все люди на станции были убиты. Сначала думали, что это дело рук приспешников Третьего принца, но теперь всем было предельно ясно, кто истинный убийца.
Сяо Сюнь не обратил внимания на враждебность чиновников. В сопровождении Те Ина и Нин Куня он прошёл внутрь.
Как только Сяо Сюнь вошёл, двери станции одна за другой закрылись на замки. Снаружи и внутри выставили два кольца стражи, запретив посторонним приближаться.
Те Ин осмотрел холодную комнату, в которой не было даже горячей воды, и с силой пнул медный таз.
— Они и впрямь держат тебя за узника, Дянься? — выругался он.
Сяо Сюнь опустился на стул, совершенно не заботясь о пыли, и легко усмехнулся:
— Победитель становится правителем, проигравший — бандитом.
Лучше бы он не поминал об этом: при этих словах глаза Те Ина налились кровью. Ведь это шицзы должен был торжественно въехать в город во главе великой армии! Это шицзы должен был купаться в ликовании народа!
А не камни и комья земли должны были лететь в него, и не проклятия звучать со всех сторон!
И всё из-за этой…
Чу Чжао!
Чу Чжао использовала шицзы как заложника, и Ван-е был вынужден отвести войска. Всё дело рухнуло в один миг. Те Ин стиснул зубы:
— Но будь спокоен, шицзы. Ван-е сказал, что, несмотря ни на что, в столице никто не посмеет причинить тебе вред или подвергнуть унижению!
— Я знаю, — улыбнулся Сяо Сюнь. — Иначе как бы я мог спокойно сидеть здесь, а не в тюремной камере.
С этими словами он махнул рукой.
— Раз служанок нет, придётся тебе, Те Ин, потрудиться и согреть воды, чтобы я мог умыться.
— Раньше именно я сопровождал ты в поездках… и нам никогда не требовались служанки, — отозвался Те Ин. — Я и один управлюсь, чтобы гунцзы было что поесть и где поспать.
Сказав это, он, сжимая рукоять ножа, гулко зашагал прочь.
Сяо Сюнь негромко рассмеялся:
— Наш Те Ин и впрямь не боится ни тягот, ни усталости.
Нин Кунь, стоявший рядом, тихо произнёс:
— Это у шицзы спокойное сердце и величественная выдержка.
Сяо Сюнь откинулся на спинку стула и расхохотался:
— В прошлый раз я прибыл в столицу как Чжуншань-ван-шицзы, в этот раз — как Чжэньго-ван-шицзы. Можно сказать, иду в гору шаг за шагом. Это радостное событие, стоит повеселиться.
Нин Кунь ответил:
— Раз шицзы так думает, то и Ван-е будет спокоен.
Сяо Сюнь посмотрел на него и вдруг добавил:
— Впрочем, есть одно дело. Нин-xiansheng, помоги мне кое-что разузнать.
Нин Кунь поспешно склонился:
— Прошу, говорите, шицзы.
— Как Чу Чжао разговаривала с моим отцом ван-е? — медленно произнёс Сяо Сюнь. Положив руку на стол, он провёл пальцем по пыли, оставив след, и слегка прикрыл глаза. — Чем ещё она угрожала отцу ван-е, помимо меня?
- Бросить тысячи золотых и устроить цветочный дождь до самых небес (一掷千金漫天花雨, yī zhì qiān jīn màn tiān huā yǔ) — образное выражение, означающее готовность потратить огромные средства ради пышного и торжественного празднования. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
