Ду Ци в одной руке нёс короб с едой, а в другой чайную печь.
Мягкая зелёная трава росла на неровной земле, и едва чайную печь поставили, она тут же накренилась.
— Ладно, ладно, Ду Ци, — сказал Се Яньфан. — Я сам.
Ду Ци отозвался «слушаюсь», поднялся и отошёл.
Се Яньфан поправил чайную печь и произнёс:
— Мой страж никогда не занимался подобной работой. — Он с улыбкой посмотрел на Чу Чжао. — Раньше, когда я приходил полюбоваться цветами и пейзажами, всё уже было подготовлено другими, и меня лишь приглашали.
Чу Чжао улыбнулась:
— Тогда для меня это большая честь. — С этими словами она протянула руку: — Я тоже помогу…
Се Яньфан махнул рукой:
— Не нужно, не нужно, я сам, я сам. Это я принимаю императрицу-няннян, чтобы смыть дорожную пыль, так что няннян, пожалуйста, присаживайтесь поудобнее.
Чу Чжао и впрямь уселась поудобнее, наблюдая, как этот гунцзы с чистым взором, одетый в простую мантию, сначала разжёг чайную печь, поставил чайник, расставил чашки, а затем разложил на грубой ткани тарелки с пирожными, сухофруктами и закусками к вину.
— Почему Се-сань-гунцзы так и не вернулся в столицу? — спросила она.
Се Яньфан ответил:
— Сто тысяч солдат Чжуншань-вана были заключены под стражу на месте, их группами конвоируют в пограничные округа. Я присматриваю здесь за этим. К тому же Сяо Сюнь довёл народ на пути своего следования до состояния, когда людям не на что было опереться в жизни, а сейчас пришло время весенней пахоты, так что я успокаиваю сердца людей ради Его Величества.
Чу Чжао кивнула:
— Раз здесь Се-сань-гунцзы, можно ни о чём не беспокоиться.
Се Яньфан улыбнулся и, держа чайник с кипятком, заварил чай:
— Нужно благодарить няннян за то, что развеяли беды народа. Иначе разве могли бы мы в этот миг сидеть здесь и смотреть на буйное цветение?
Он посмотрел вперёд, и Чу Чжао последовала его взгляду. Сидя на склоне горы, она видела, что пейзаж персикового сада был ещё прекраснее, чем тот, что открывался с дороги, и даже слышала доносящиеся из сада смех и разговоры.
— Люди тоже не могли бы совершать весенние прогулки и любоваться видами.
— Более того, этот персиковый сад мог бы быть уже сожжён дотла.
— Поэтому я специально встречаю здесь няннян и, поднося чай вместо вина1, прошу няннян взглянуть на плоды ваших заслуг.
Он преподнёс чай Чу Чжао обеими руками.
Чу Чжао поспешно выпрямилась и приняла чашку, одарив Се Яньфана лучезарной улыбкой. Она поднесла чай…
— Это не вино, он горячий, — с улыбкой сказал Се Яньфан, протягивая руку, чтобы остановить поднявшуюся руку девушки. — Пожалуйста, не пейте всё залпом одним глотком.
Чу Чжао рассмеялась и поднесла чашку к губам, медленно смакуя напиток.
— Услышав, что Се-сань-гунцзы всё ещё здесь, — сказала она, — я и сама думала повидаться с тобой, но ты, Се-сань-гунцзы, на шаг опередил меня.
Она путешествовала налегке лишь для того, чтобы обойтись без торжественного кортежа императрицы, скрыть вести и не тревожить чиновников и народ, но рядом с ней был Дин Дачуй во главе армии Лунвэйцзюнь, и охрана впереди и сзади была чрезвычайно строгой.
Ранее уже поступило донесение от дозора, что Се Яньфан ждёт на дороге.
Разумеется, Се Яньфан тоже выследил её перемещения.
Случайная встреча была для них невозможна.
Се Яньфан снова налил чаю, но только себе, поднял его и произнёс:
— Эта чаша чая — мои извинения перед А-Чжао-сяоцзе.
Извинения? Он сменил обращение с «императрица-няннян» на «А-Чжао-сяоцзе». Чу Чжао перевела взгляд и с улыбкой посмотрела на Се Яньфана.
— Раскрытие прошлых дел твоего дяди и Сяо Сюня было моей затеей, — сказал Се Яньфан. — Тогда А-Чжао-сяоцзе доверила мне эту личную тайну, проявив искренность, но я использовал это во вред репутации А-Чжао-сяоцзе. Се Яньфан поступил в этом деле непорядочно.
Чу Чжао ответила:
— Я знаю, но я могу понять. Если бы я была на твоём месте, я, вероятно, сделала бы такой же выбор. — Сказав это, она снова улыбнулась: — К тому же, благодаря твоему поступку, Се-сань-гунцзы, я тоже извлекла пользу. Если бы императорский двор не начал расследование в отношении моего дяди, он и остальные не смогли бы так гладко приблизиться к Сяо Сюню.
Если бы это сказал кто-то другой, Се Яньфан решил бы, что это сарказм, но эта девушка…
Се Яньфан смотрел на неё; они не виделись несколько месяцев, и черты её лица казались немного незнакомыми, но в этот миг вновь стали очень близкими.
Так же было и тогда, когда она пришла к нему впервые.
И до их первой встречи всё было точно так же: чтобы доставить неприятности Третьему принцу, он мимоходом подтолкнул её.
А потом он тоже честно признался ей во всём, и она лишь махнула рукой, сказав, что ей всё равно, и что она сама рада видеть Третьего принца в расстройстве.
Се Яньфан посмотрел на чашку в своей руке.
— То, что А-Чжао-сяоцзе не держит обиды, говорит о широте души А-Чжао-сяоцзе, — сказал он. — Но это не значит, что я имел право так поступать.
Он осушил чашу одним глотком и, глядя на Чу Чжао, произнёс:
— Я, Се Яньфан, не добрый человек.
Чу Чжао улыбнулась. Об этом она и впрямь знала.
Се Яньфан продолжил:
— Весь мир твердит, будто я никогда не пользуюсь своим положением родственника императорской семьи, чтобы бесчинствовать, и все восхваляют мои высокие моральные качества. Угадай, почему?
Чу Чжао ответила:
— Потому что ты, гунцзы, не такой человек?
Се Яньфан расхохотался:
— Нет. — Он покачал головой: — Это потому, что то, к чему я стремлюсь, — не бесчинства под прикрытием родства с императорской семьёй.
Он посмотрел на далёкий персиковый сад.
— Пусть это я сделал свою сестру тайцзыфэй, пусть это я сделал семью Се родственниками императора.
— Но я сделал это не ради высоких чинов и щедрого жалованья и не ради статуса императорского родственника. Я сделал это, потому что я хочу это сделать.
Последнюю фразу он выделил интонацией, чтобы можно было понять: одни и те же слова выражают разный смысл.
Чу Чжао и впрямь всё поняла, погрузившись в раздумья.
— А-Чжао-сяоцзе, ты любишь подниматься в горы? — спросил Се Яньфан.
Чу Чжао покачала головой, а затем улыбнулась. Восхождение на горы — трудное и утомительное занятие, оно не по душе женщинам. В той жизни она была заперта в покоях внутреннего дворца и самое большее могла лишь прогуляться по искусственным горкам в Императорском саду. В этой же жизни у неё и вовсе не было времени и возможности разузнать, что ей нравится.
— Когда стоишь на самой высокой вершине и весь этот мир охвачен одним взглядом, — сказал Се Яньфан, — тогда можно прочувствовать, каково это — парить в небесах и на земле по своей воле.
Чу Чжао подумала и сказала:
— Я поняла. То, к чему стремится Се-сань-гунцзы, — это возвышаться над людьми, чтобы всё и вся было под твоим контролем.
Се Яньфан посмотрел на неё с улыбкой, не подтверждая и не отрицая её слов, но улыбка медленно угасла:
— Однако внезапная кончина тайцзы и тайцзыфэй стала для меня сильным ударом.
На самом деле, изначально и маленького Дянься было не спасти, и тогда удар был бы ещё сильнее. Чу Чжао промолчала. Для этого гордого гунцзы единственным способом пережить поражение и снова взять всё в свои руки было не допустить, чтобы на трон Великой Ся сел кто-то другой.
— Не скрою, когда я услышал, что Чжуншань-ван поднял войска, — Се Яньфан посмотрел на Чу Чжао, — я был очень рад.
Очень рад, что появилась возможность всё исправить? Что можно в одной битве отомстить за тайцзы и тайцзыфэй, смыть прежний позор и вновь подняться на вершину горы?
Жаль только, что она прервала это дело. Чу Чжао сама налила себе чаю и, подняв чашку, спросила:
— Значит, за следующей чашей чая мне следует выразить свои извинения Се-сань-гунцзы?
Се Яньфан взглянул на мгновенно ставший острым взгляд девушки и с улыбкой покачал головой:
— То, что совершила императрица, сделано ради государства и народа. В этом нет никакой вины, и тем более не нужно ни перед кем извиняться.
Чу Чжао поставила чашку и, улыбнувшись, кивнула:
— Если Се-дажэнь думает так, то я спокойна.
С момента их встречи она впервые назвала его «Се-дажэнь». Се Яньфан смотрел на Чу Чжао; аура девушки всё же стала иной, она больше не была нежной, подобно молодой иве. И во взгляде, и в речах чувствовалось дыхание золотых копий и железных коней.
Он честно признал свои стремления, и она тоже ничуть не скрывала свою твёрдость.
Горный ветер, казалось, тоже стал суровым. Порыв ветра принёс несколько лепестков персика, которые упали среди закусок к чаю.
Се Яньфан протянул руку, подобрал лепестки и один за другим разложил их на своих одеждах из синего шёлка.
— А-Чжао-сяоцзе, я признался в этом не из-за недовольства тобой, — сказал он. — Мне любопытно, почему А-Чжао-сяоцзе поступила именно так?
Чу Чжао отозвалась:
— Разумеется, как Се-сань-гунцзы и сказал ранее, ради государства и народа…
Се Яньфан улыбнулся:
— Я, конечно, не ставлю под сомнение намерения А-Чжао-сяоцзе. Я имею в виду — почему А-Чжао-сяоцзе сама пошла на риск и пожертвовала собой?
Он тихо вздохнул.
— Почему ты не сказала мне?
Почему не спросила его, не попросила, не объединилась с ним и даже не приказала ему?
— Я знаю, что А-Чжао-сяоцзе не верит мне как человеку, но ты должна была верить в мою решимость искоренить Чжуншань-вана ради Его Величества.
— Но ты предпочла биться с Чжуншань-ваном насмерть, лишь бы не обсуждать это со мной.
— Неужели в глазах А-Чжао-сяоцзе я, Се Яньфан, страшнее Чжуншань-вана?
Он смотрел на стоявшую перед ним девушку; её глаза были чистыми и светлыми, словно зеркало, и взирали прямо в самую глубину человеческого сердца.
В это мгновение Чу Чжао почувствовала, что её сердце увидели насквозь.
Хотя в этой жизни она и Се Яньфан стали единым целым из-за Сяо-Дянься, в глубине её души по-прежнему таилась одна мысль.
Тот самый Волк из рода Се, от которого не смог избавиться даже Сяо Сюнь, законный отпрыск императорского рода, и был самым страшным.
- Подносить чай вместо вина (以茶代酒, yǐ chá dài jiǔ) — вежливый жест, позволяющий выразить почтение или отметить событие без употребления алкоголя. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
