Чу Чжао и А-Лэ вместе с Дин Дачуем и остальными оказались зажаты в толпе на перекрёстке.
Глядя вперёд, А-Лэ широко раскрыла глаза:
— Отчего сегодня так оживлённо?
Чу Чжао заколебалась:
— Может быть, нам пойти другой дорогой?
Хотя эта главная улица вела прямо к императорскому дворцу, в столице было множество переулков и дорог в обход.
А-Лэ кивнула:
— И то верно, людей столько, а вдруг возникнет какая-нибудь опасность…
Дин Дачуй не смел возражать, не смел говорить, что сам охраняет Чу Хоу, и не смел напоминать А-Лэ, что впереди путь разведывает армия Лунвэйцзюнь.
Но кое-кто мог возразить.
— Я же здесь, — недовольно произнёс девичий голос. — Какая ещё опасность?
А-Лэ с сияющей улыбкой посмотрела на стоявшую рядом девушку:
— Нет-нет, раз Сяомань-цзецзе с нами, никакой опасности нет.
Сяомань хмыкнула.
Стоило им войти в пределы столицы, как Сяомань пришла их встречать. С тех пор как она вместе с Лао Баем схватила Сяо Сюня и доставила его к государю, Сяомань вернулась в столицу вместе с семьёй Чу Тан.
— Мы весь город уже несколько раз проверили, — сказала Сяомань. — Даю слово, даже если ты пойдёшь боком, никто тебя и пальцем не тронет.
Чу Чжао рассмеялась:
— Да, я знаю, что раз Сяомань рядом, я могу идти хоть с закрытыми глазами, и никто меня не заденет. — Она посмотрела вперёд. — Я лишь имела в виду, что там так много народу, боюсь, другим будет неудобно…
— Хватит медлить, — поторопила Сяомань. — Идём скорее. Ты не испугалась тысячи воинов и десяти тысяч коней, так чего бояться толпы на улице?
Чу Чжао, услышав это, кажется, о чём-то догадалась и, больше не споря, кивнула:
— Хорошо, тогда пойдём пешком, ведя коней в поводу.
Все спешились. Чу Чжао поправила шляпу-милис сеткой и, ведя лошадь за узду, последовала за Сяомань.
Как только они ступили на улицу, двое подростков, сидевших на корточках в углу у стены, вдруг зажгли фейерверки. Снаряды с шумом взмыли в чистое дневное небо, заставив прохожих вздрогнуть.
— Благоприятный час настал! — во весь голос закричали дети и со смехом скрылись в толпе.
Дэн И стоял на самой высокой стене императорского города и видел, как вдалеке расцвёл цветок фейерверка.
— Благоприятный час настал, — произнёс он и повернулся, чтобы уйти. Спускаясь по ступеням, он слышал, как столица вскипает, подобно котлу на огне.
Хотя он и не остался на стене, он чувствовал, какое там царит веселье, потому что евнухи беспрестанно приносили ему вести.
— Сегодня на улицах оживлённее, чем на Новый год.
— Не стоит сравнивать с Новым годом последних двух лет, можно сказать, что сейчас люднее, чем в былые праздники.
— Танец Ванцин-нян оказался даже прекраснее, чем в тереме… кхм, я хотел сказать, что в танце больше всего ценится сочетание изящества и простоты.
— Хорошо бы им насладиться, но люди, которых я посылал, не смогли пробиться сквозь толпу.
— Впрочем, я впервые слышу звуки пипы прямо на улице. Едва зазвучали пипы тех четырёх дев, я забыл, что нахожусь на большой дороге, мне почудилось, будто я снова отправился с Его Величеством в поход…
— Неужели играли «По чжэнь цюй»1? Эти четыре красавицы-нян всегда продавали лишь своё искусство обольщения и никогда не исполняли подобных мелодий. Впервые слышу, это поистине потрясает.
— Многие из тех, кто бежал в столицу от войны, плакали, когда слушали. Эх.
— Но всё уже позади, война окончена, беженцев скоро отправят в родные края.
— Пока шёл по рынку, весь покрылся лепестками цветов. Эти девицы, право слово, входят в азарт, чем дальше, тем больше.
Услышав это, Дэн И поднял голову и посмотрел за дверь. Сквозь высокие дворцовые ворота ему чудилось, будто он видит улицы, утопающие в летящих цветах.
Должно быть, летящих цветов сейчас гораздо больше, чем в тот день, когда государь вернулся в столицу.
Чу Чжао наконец миновала улицу и вышла к перекрёстку. Она обернулась и увидела, что вся дорога затоплена морем цветов.
Сквозь это цветочное море она видела праздничную суету.
Она видела, как танцовщица кружится в вихре, застыв на одной ноге на маленькой круглой табуретке, словно ива, раскачиваемая ветром. Но как бы ни дул ветер, как бы ни изгибался стан, её стопа оставалась неподвижной на табурете.
Она видела четырёх исполнительниц на пипе, чья музыка сначала гремела подобно звону оружия и топоту коней, а в следующий миг сменялась звуками тающего снега, расцветающих весенних цветов и пением сотни птиц.
Она видела расставленные ширмы, у которых книжники, взмахивая кистями, разливали тушь, являя миру каллиграфию и картины, и на каждой было начертано её имя.
Она видела и изрыгание огня, и танцы с мечами, и выступления обезьян.
Она подняла голову и увидела, что окна домов вдоль улицы распахнуты, и женщины с улыбками машут ей руками.
— Сяоцзе, сяоцзе! — голос А-Лэ то и дело звучал у неё над ухом. — Оказывается, весна в столице такая шумная, раньше мы этого и не замечали, ведь мы пробыли здесь слишком недолго.
«Да, раньше не замечала», — молча подумала Чу Чжао. Она прожила в столице десять лет и тоже этого не видела.
Дин Дачуй и остальные окончательно опешили от увиденного.
— Я знал, что столица — первое по процветанию место в Поднебесной, — не удержался от шепота Дин Дачуй.
Но это процветание превзошло все его воображение. Шагая среди этого великолепия, он едва не прослезился: то ли оттого, что прекрасная, как небожительница, танцовщица улыбнулась ему, то ли оттого, что звуки пипы всколыхнули в душе печаль, а может, кувыркающаяся обезьянка напомнила ему о родных лесах.
— Пройти через такое великолепие — честь для меня, Дин Дачуя, не зря прожил жизнь, — бормотал он.
От уличного шума звенело в ушах, Чу Чжао не слышала, о чём говорят окружающие, но в то же время ей казалось, что она различает каждое слово.
— Достопочтенная сяоцзе… — раздались впереди девичьи голоса.
Чу Чжао обернулась и увидела у входа в чайную лавку на перекрёстке столы, за которыми сидели или стояли полтора десятка девушек. Среди них была и Чу Тан, но она молчала, заговорила Чжоу Цзян.
— Достопочтенная сяоцзе, — повторила она.
Чу Чжао по-прежнему была в шляпе-милис сеткой.
Девушки тоже притворились, что не узнают её.
— Мы заварили свежий чай, — продолжила Чжоу Цзян. — Просим вас отведать чашу.
Чу Чжао с улыбкой подошла и приняла чай.
Хотя Дин Дачуй считал, что нужно помешать, но, глядя на реакцию Сяомань — а та уже давно встала рядом с группой девушек, — он, при всей своей деревенской простоте и будучи в столице впервые, догадался, в чём дело.
Все это веселье… Он снова оглянулся назад. Оказывается, всё это тоже было ради императрицы.
— Достопочтенная сяоцзе, что вы только что видели? — спросила Чжоу Цзян, подавая чай.
Чу Чжао приняла чашу, словно не расслышав, переспросила:
— Что видела?
— Достопочтенная сяоцзе, довелось ли вам увидеть песни и пляски мирного времени? — спросила Чжоу Цзян.
Чу Чжао кивнула:
— Увидела.
— Довелось ли вам увидеть процветание мира людей? — спросила Чжоу Цзян.
Чу Чжао снова кивнула:
— Увидела.
— Сяоцзе, довелось ли вам увидеть, как люди живут в покое и довольстве? — спросила Чжоу Цзян.
Чу Чжао кивнула:
— Увидела.
Чжоу Цзян улыбнулась:
— Благодарим вас, сяоцзе. Мы подносим вам эту чашу чая в знак почтения.
Чу Чжао ответила:
— Благодарю, для меня это честь.
С этими словами она осушила чашу до дна.
Чжоу Цзян и остальные девушки тоже выпили свой чай до последней капли.
- Песнь о разгроме вражеского строя (破阵曲, pòzhèn qǔ) — знаменитая бравурная музыкальная композиция, воспевающая военные подвиги и мощь армии. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
