Стопка документов была в пол-чи1 толщиной.
Слуга из дворца постучал и тихо доложил:
— Ваше Высочество, прибыл учёный Фан из академии Ханьлинь, чтобы передать записи.
Ин Гуа не поднял головы, лишь тихо отозвался. Его правая рука обмакнула кисть в тушь, а взгляд оставался прикован к развёрнутому перед ним докладу.
Дверь зала отворилась и снова закрылась, впуская вихрь холодного ветра со снежной пылью.
Фан Хуай подошёл, положил принесённое на стол и встал в стороне, ожидая.
Ин Гуа отложил кисть, взял один из свитков и, как обычно, быстро пролистал его, откладывая в сторону, чтобы подробно изучить ночью, в свободное время.
Несколько свитков он с шелестом пролистал — всё было в порядке. Но когда дошла очередь до последнего, его длинные пальцы замерли на одной из страниц. Помедлив, он извлёк несколько аккуратно сложенных листов тонкой бумаги сюань.
Он бесстрастно развернул листы. Взгляд его тут же упал на изящные, прекрасные и знакомые иероглифы, выведенные мелким уставным стилем, и он невольно нахмурился.
При её чине Мэн Тинхуэй ещё не могла подавать доклады напрямую. Он не ожидал, что она придумает такой способ, чтобы донести до него свои мысли… Но откуда она знала, что он будет это смотреть?
Сжимая листы, он перевёл взгляд на стоявшего рядом Фан Хуая и спросил:
— Ты это уже видел?
Фан Хуай кивнул:
— Ваш подданный каждый раз проверяет всё, прежде чем представить на стол Вашего Высочества, поэтому я уже видел.
Его голос мгновенно похолодел:
— Зачем ты принёс это вместе с остальным?
Но Фан Хуай молчал, лишь неподвижно стоял, устремив взгляд на край его стола.
Ин Гуа медленно опустил глаза. Его взгляд пробежал по написанному, и лицо всё больше и больше мрачнело. Просидев так долгое время, он наконец смял листы в ком, снова взял кисть, обмакнул её в тушь и яростно начертал несколько иероглифов на свитке, составленном Мэн Тинхуэй. Затем он швырнул кисть, поднялся из-за стола и, направляясь к выходу, бросил:
— Забери и вели ей переписать.
Дверь зала с грохотом распахнулась.
Фан Хуай, увидев, как он широкими шагами спускается со ступеней, наконец позволил себе расправить брови. Он подошёл, чтобы забрать свитки со стола. На том, что принадлежал Мэн Тинхуэй, он увидел, что её работа была зачёркнута красной тушью до неразборчивости. Четыре больших, гневных иероглифа бросались в глаза своим алым цветом:
Дерзкие и вздорные речи2.
С наступлением ночи ступени покрыл иней, а снежная пыль застыла тонкими льдинками, чей холодный блеск в тусклом свете дворцовых фонарей притягивал взгляд.
Издалека ряд сосулек, свисавших с задней стены Секретариата, походил на вереницу коротких острых клинков. Ветер был леденящим, и один только вид этого холода проникал в самое сердце, заставляя чувствовать, будто он шаг за шагом пронизывает тебя насквозь, не оставляя ни единого шанса укрыться.
Мэн Тинхуэй вышла из академии Ханьлинь, закутанная лишь в плотную стёганую куртку. Подол её алого чиновничьего халата, волочась по снегу, уже успел промокнуть. В одной руке она несла огромный ларец с книгами, другой придерживала ворот, и, опустив ресницы и глядя под ноги, быстрым шагом направлялась к выходу.
В здании к северу от поперечной улицы ещё горел свет. Дрожа от холода, она прошла под красными лакированными перекладинами ворот, и её взгляд невольно устремился в ту сторону.
Пурпурные халаты с питонами, золотые пластины на поясах. Въезжать, не спешиваясь, выезжать — непременно в ведомственной повозке. Сколько ещё лет ей понадобится, чтобы получить возможность войти в те большие, покрытые золотым лаком и украшенные резьбой с персиком и бамбуком двери из красного дерева…
Стоило ей свернуть за небольшой поворот, как впереди показался качающийся огонёк дворцового фонаря.
Она остановилась и, прикрыв лицо рукавом, вгляделась. Это был служитель в жёлтом, смутно знакомый, но она никак не могла вспомнить, где его видела.
Он поклонился ей: «Почтенная Мэн». Затем, отступив в сторону, он слегка приподнял фонарь, указывая на угол улицы.
Мэн Тинхуэй проследила за его жестом. Впереди виднелись холодные сине-зелёные дворцовые плиты, покрытые пятнами затоптанного снега. В конце дороги стояла повозка. Тонкая полоска жёлтого шёлка, прикреплённая к её крыше, колыхалась на ночном ветру.
Она мгновенно всё поняла, но ничего не сказала. Лишь втянула глоток холодного воздуха и, опустив голову, пошла к повозке.
Служитель шёл впереди. Он незаметно задул огонь в своём фонаре, и всё вокруг погрузилось во мрак. Лишь тусклый свет, пробивавшийся из окон ещё не погасивших огни павильонов, слабо освещал дорогу под ногами.
Подойдя к повозке, она остановилась и произнесла:
— Ваше Высочество.
Тяжёлый войлочный полог шевельнулся — его приподняли. Внутри было так темно, что можно было лишь смутно различить его силуэт, но лица было не разглядеть.
Служитель отступил в сторону и замер в ожидании.
Она ждала, но он молчал. Тогда она шагнула на полшага вперёд и, дрожа от холода, произнесла:
— В такой мороз Ваше Высочество не во дворце занимаетесь делами, а ищете здесь вашу подданную. Зачем?
— Поднимайся.
В его голосе не слышалось ни гнева, ни радости, но её без всякой причины пробрал озноб.
Она сбила снежную крошку с чиновничьих сапог, поставила ларец с книгами на подножку повозки и осторожно забралась внутрь.
В повозке было тепло — видимо, стояла жаровня. Она так сильно промёрзла, что, оказавшись внезапно в тепле, не могла унять дрожь в руках. Лишь спустя некоторое время ей удалось немного прийти в себя.
— Садись.
Снова раздался его голос.
Она всё это время стояла, согнувшись. Услышав его слова, она на ощупь села и снова тихо спросила:
— Зачем Ваше Высочество искали вашу подданную?
В полумраке он смотрел на неё.
Хоть он и не мог разглядеть выражения её лица, он видел её ясные глаза. Красные губы слегка дрожали, а руки, спрятанные в рукавах, не переставали трястись.
Он протянул ей маленькую ручную грелку. Заметив её, она молча взяла и прижала к себе. Долго греясь, она наконец перестала дрожать.
Вдруг она усмехнулась.
— Раз уж Ваше Высочество прибыли вершить дознание, зачем было сперва давать вашей подданной согреться? Можно было сразу отчитать, чтобы не тратить ваше драгоценное время.
Он ровным голосом ответил:
— Раз ты знала, что я пришёл с обвинениями, зачем было притворяться и задавать вопросы?
Она молча уткнулась лицом, обнимая грелку так, словно от удовольствия вот-вот уснёт. Причёска на её затылке грозила рассыпаться, а несколько прядей мягко изгибались у шеи.
Он сидел и неотрывно смотрел на неё.
Он знал, что она усердно трудится в академии Ханьлинь и никогда не уходит рано, поэтому ждал её здесь с часа Ю3. Но лишь после наступления часа Сюй4 служитель в жёлтом доложил, что она вышла.
Ларец с книгами у подножки был огромен. Кто знает, что было внутри. Судя по всему, вернувшись в служебные покои, она собиралась вновь зажечь светильник и продолжить работу.
Не говоря уже о женщинах-чиновницах, нашёлся бы среди обычных учёных мужей из Ханьлинь и других академий хоть кто-то, кто работал бы так же на износ?
Но для кого она так старалась?
Её голос, тихий и слабый, донёсся из-за согнутых рук:
— Грелка уже почти остыла. Похоже, Ваше Высочество ждали здесь очень долго. Но раз вы ждали так долго и не произнесли ни слова, чего же вы на самом деле хотите?
Он слышал, что она устала, но это лишь укрепило его решимость. Он протянул руку и раскрыл ладонь прямо перед ней.
Она слегка приподняла голову. Увидев в его ладони разорванные в клочья, смятые обрывки бумаги, она на миг замерла, но тут же моргнула и спросила:
— Ваше Высочество видели?
Ответа не последовало.
Тогда она выпрямилась и, склонив голову набок, взглянула на него. В тусклом сумраке повозки он сидел идеально прямо. Слабый свет, пробивавшийся сквозь полог, скользил по его лицу. Его разные глаза выглядели пугающе. Красивый лоб, тонкие губы — его лицо было настолько суровым, что у неё сжалось сердце.
— Не разыгрывай передо мной пьесу, — наконец произнёс он, снова сжимая ладонь. Его голос был холоден. — Прекрасное «Опровержение политики освоения границ». Ты всего лишь мелкий сючжуань шестого ранга, а смеешь так дерзко судить о политике Центрального Секретариата?
Её губы тронула лёгкая улыбка.
— Боюсь, что эти мои строки высказали то, что старые сановники Ханьлинь хотели, но не решались сказать. Иначе почтенный учёный Фан не стал бы представлять их Вашему Высочеству, вместо того чтобы просто отклонить.
Он посмотрел на неё взглядом ястреба, выслеживающего кролика, — холодным и беспощадным.
— Торговля между северными областями и Северной Цзянь была установлена по личному указу императрицы. Назначение Шэнь Чжишу главой Цинчжоу для наведения порядка в гарнизонах и укрепления обороны на северных рубежах также было одобрено лично ей. Что до неэффективного управления Чаоаня, какое это имеет отношение к освоению границ? Ты на каждом шагу радеешь о благе государства и народа, говоришь, что нельзя необдуманно начинать войну и вторгаться в Северную Цзянь ради расширения границ. Так я тебя спрошу: когда двор говорил о начале войны?
Но она не испугалась и встретила его взгляд.
— Ваше Высочество правы, всё было утверждено и одобрено лично императрицей. Но кто из гражданских и военных чиновников при дворе не знает, что на самом деле всё это — ваши идеи? Однако чиновники в северном военном округе Чаоаня — это в основном старые сановники из Восточного крыла, особенно в армии. Многие из них в своё время были отмечены за заслуги, и их корни тесно переплетены со старой гвардией Восточного крыла при дворе. Разве Ваше Высочество можете сдвинуть их с места, когда пожелаете? Северные рубежи — это словно маленькое государство в государстве, живущее само по себе. Кто из них захочет снова браться за оружие? Даже я, ваша подданная, вижу, каковы истинные намерения Вашего Высочества в отношении Северной Цзянь, не говоря уже о старых сановниках из Двух ведомств и Трёх департаментов.
Он опёрся руками о колени и, подавшись вперёд, холодно усмехнулся.
— Судя по твоему тону, ты будто бы согласна с тем, чтобы двор начал войну с Северной Цзянь. Но если ты согласна, то что тогда означает этот твой документ? Не получается ли, что ты сама себе противоречишь?
Они были так близко, что она могла разглядеть мельчайшие морщинки у уголков его губ. Она на миг замерла, а затем, опустив ресницы, тихо произнесла:
— Ваша подданная писала этот документ вовсе не для глаз Вашего Высочества.
- Чи (尺 / chǐ) — традиционная китайская мера длины, примерно равная 33 сантиметрам. Пол-чи — около 16-17 сантиметров.
↩︎ - Дерзкие и вздорные речи (大胆妄言 / dàdǎn wàngyán) — фраза, выражающая крайнее неодобрение.
大胆 (dàdǎn)— «дерзкий, наглый»;妄言 (wàngyán)— «лживые, вздорные, безответственные речи». Это обвинение в вопиющем нарушении субординации и приличий.
↩︎ - Час Ю (酉时 / yǒu shí) — стража петуха, с 17:00 до 19:00.
↩︎ - Час Сюй (戌时 / xū shí) — стража собаки, с 19:00 до 21:00.
↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
