Шэнь Сихэ смотрела на письмо и не могла сдержать улыбки, качая головой.
Затем он перешел к делу. Он обнаружил, что в этом году с военным бюджетом во всех землях проводились махинации. Вполне вероятно, что это дело рук не Бися, а связано с недавней кражей осеннего налогового зернового сбора. Сейчас, за исключением Северо-Запада, во всех военных округах обсуждают, стоит ли тайно подать совместный доклад и донести о ситуации с военным бюджетом.
Они выжидают, потому что не уверены, сколько людей замешано и дал ли на это молчаливое согласие Бися. Никто не решается высунуться первым, боясь стать той самой птицей, по которой выстрелят первой, а потому все пребывают в нерешительности.
Об этом важном деле Шэнь Юньань написал всего пару строк, упомянув его вскользь. Если бы Шэнь Сихэ не была столь проницательна, она вряд ли смогла бы понять глубинный смысл.
Шэнь Юньань писал в такой манере вовсе не из страха, что их письмо перехватят. Просто в его сердце самым важным было сделать так, чтобы мэймэй не волновалась, поэтому сначала он сообщил, что с ним все в порядке. Следом шло его недовольство из-за ревности, которое мэймэй должна была глубоко прочувствовать и осознать, поэтому он расписал это во всех подробностях, заняв семь-восемь десятых объема всего письма.
Едва она закончила читать письмо от Шэнь Юньаня, как следом за ним шло письмо от Шэнь Юэшаня. В нем Шэнь Юэшань выражал тоску по ней, радовался присланным подаркам и наказывал ей не переутомляться, ничего не бояться в столице и не позволять никому себя обижать.
Кого бы она ни пожелала выбрать себе в мужья — он поддержит любой ее выбор, лишь бы она была счастлива.
Эти разрозненные наставления заняли половину письма. Оставшаяся же половина была посвящена принижению и поношению сына. Шэнь Юэшань часто забавлялся тем, что порочил сына перед дочерью, словно это могло понизить значимость Шэнь Юньаня в сердце Шэнь Сихэ.
О том, что Шэнь Сихэ собирается выйти замуж за Сяо Хуаяна, Шэнь Юэшань упомянул лишь вскользь, совершенно не выказывая ревности. Это означало, что Шэнь Юэшань вовсе не принимал Сяо Хуаяна в расчет.
Вероятно, он уже узнал от Шэнь Юньаня истинную причину, по которой Шэнь Сихэ решила выйти замуж за Сяо Хуаяна. В его глазах Сяо Хуаян был не более чем шахматной фигурой, которую Шэнь Сихэ использовала в своих целях, а потому в нем не было ничего, что могло бы вызвать неприязнь.
Однако в самом конце письма Шэнь Юэшань крайне бесстыдно добавил: «На новогодние праздники твой отец тоже может прибыть в столицу».
Он явно завидовал Шэнь Юньаню, который сопровождал ее в первый месяц лунного года и на Праздник Двойной Девятки, и давал ей понять: если в следующий раз выпадет такая удача, пусть не забывает об отце.
Шэнь Сихэ смотрела на письмо, и в душе ее разливалось тепло. На ее лице все это время невольно играла улыбка.
Шэнь Юэшань просто ревновал к сыну. Она почти физически представляла, как в ближайшие несколько дней эти отец и сын снова будут постоянно сцепливаться в драках, и А-Сюн будет как минимум полмесяца вычищать конский навоз.
В этот момент в северо-западном дворце Шэнь Юэшань поглаживал присланную дочерью чашу, налил в нее на глазах у сына ароматного вина из Западных земель и нарочно громко причмокнул губами. Игнорируя тяжелый взгляд сына, он покачивал закинутой ногой:
— Давно слышал, что если пить вино из чаши из плодов лианы, его вкус становится чистым и долгим, и можно не опьянеть и от тысячи чаш. Все-таки Ю-Ю — самая заботливая.
Шэнь Юньань сглотнул слюну:
— А-де, дай сыну глотнуть.
— Это чаша а-де, как я могу делить ее с тобой? — решительно отрезал Шэнь Юэшань.
Оба были грубыми мужиками, к чему эти глупые церемонии? В военном лагере пользоваться одним водяным мешком или спать под одним одеялом было обычным делом.
— А-де, а вы знаете? Ю-Ю подросла, и цвет лица у нее стал румяным. Она вела сына под руку по улочкам и переулкам столицы, и когда видела, что продают танхулу, трясла сына за руку и умоляла купить ей. Голос у нее был такой сладкий и нежный…
Шэнь Юэшань вдруг почувствовал, что вино потеряло всякий вкус. Его взгляд на самодовольного сына изменился — теперь он смотрел на него не как на родную кровь, а как на заклятого врага!
Шэнь Юньань не боялся. Подумаешь, накажут? Он привык, что у него кожа грубая, мясо толстое1, а перед наказанием нужно было успеть вонзить нож в сердце а-де:
— Когда сын был в столице, она каждое утро готовила для меня завтрак, а еще набила мне подушку листьями Пинчжун. Каждое утро, лежа на этой подушке, сын даже не хотел вставать…
Не в силах больше терпеть, Шэнь Юэшань хлопнул ладонью по столу, вскочил и замахнулся на Шэнь Юньаня:
— Ах ты, негодяй! Твоя сестра слаба здоровьем, а ты только и знаешь, как нагружать ее заботами, и совсем не умеешь беречь ее…
Шэнь Юньань стремительно уворачивался, отражая удары, и при этом в его глазах читалось презрение: «Что значит — не умею беречь? Тебе просто обидно, что все это делалось не для тебя».
Ван-е и шицзы-е снова подрались. Слуги во дворце были совершенно спокойны: они и глазом не повели, продолжая заниматься своими делами.
В конечном итоге все закончилось тем, что ван-е основательно поколотил шицзы-е, а затем, под предлогом того, что шицзы-е плохо учился и его воинское искусство пришло в упадок, отправил его на коневодческие станции вычищать навоз…
Взгляд Шэнь Сихэ словно пронзил тысячи ли и достиг Северо-Запада. Картины того, что происходит с отцом и братом, запечатлелись в ее сознании, заставляя ее время от времени невольно смеяться вслух.
Биюй и остальные тоже радовались. В этом мире только ван-е и Шэнь-шицзы могли заставить цзюньчжу смеяться так искренне и сиять от счастья.
Тем временем Сяо Хуаяна доставили в Лоян. После того как мастер медицины Линху Чжэн проверил его пульс, выражение его лица не предвещало ничего хорошего.
Сдерживая гнев, он заново обработал его раны и только тогда заговорил:
— Дянься, старик — лекарь, а не божество. Если вы так себя не бережете, лучше позвольте старику приготовить для вас яд. Выпьете одним глотком и уснете навеки, уйдете спокойно, не зная больше мучений.
Сяо Хуаян, сознавая свою вину, был на редкость покладист:
— Благодарю за труды, Линху-сяньшэн.
— Не смею. Старик — лишь безвестная пешка, хлопочущая ради Дянься, разве могу я принять вашу благодарность? — Линху Чжэн затряс своей пегой бородой, в его голосе сквозил странный дух инь и ян2. — Видимо, старику суждено прожить еще несколько лет и мозолить глаза Дянься. Уж лучше вы пожалуйте мне отравленного вина, чтобы старик ушел без мучений и не вознесся на небеса от гнева на вас.
— Это вина Юна, я напрасно растратил силы, которые вы вложили в меня за эти годы. Прошу вас, простите меня, — смиренно произнес Сяо Хуаян.
Все-таки перед ним был тайцзы, к тому же младший, которого он вырастил на своих глазах и который обладал выдающимся умом. Линху Чжэн перестал язвить:
— В этот раз приступ яда был крайне опасен, его уже невозможно сдерживать. Старику придется высвободить часть токсинов, чтобы подавить приступ.
— Как именно высвободить? — спросил Сяо Хуаян.
— Придется повредить либо один из семи меридианов и восьми сосудов, либо один из пяти органов и шести полостей. Выбирайте сами, Дянься, — холодно ответил Линху Чжэн.
Сяо Хуаян долго молчал. В итоге, после долгих обсуждений с Линху Чжэном, он выбрал способ, наносящий наименьший вред — вывести часть яда через глаза.
Чтобы в будущем по-прежнему иметь возможность по своему желанию заниматься боевыми искусствами, Сяо Хуаян в итоге пожертвовал глазами. Он не ослеп, но после высвобождения яда больше не мог видеть цвета.
— Это уже наилучший исход, — Линху Чжэн был искренне благодарен небесам за такой результат. — Дянься, если вы так и не найдете способ полностью исцелиться от яда, то пострадает не только зрение: обоняние, слух, осязание… Все шесть чувств будут постепенно угасать, а затем последует отказ внутренних органов.
— Сколько у меня еще времени? — лицо Сяо Хуаяна оставалось бесстрастным.
— Если больше не будет таких опасных происшествий, то благодаря моим стараниям вы сможете продержаться года три-пять. Но если случится такой же резкий приступ, больше не ищите старика, я вас не приму, — в словах Линху Чжэна звучало скрытое предупреждение.
Сяо Хуаян выслушал его. Когда Линху Чжэн ушел, он открыл нефритовый ящик, в котором лежал снежный лотос. Поправив лепестки, которые теперь казались ему серыми и тусклыми, он приказал:
— Срочно доставьте это в столицу.
***
- “Кожа грубая, мясо толстое” (皮糙肉厚, pí cāo ròu hòu) — образное описание человека, привыкшего к боли и лишениям. ↩︎
- “Странный дух инь и ян” (阴阳怪气, yīn yáng guài qì) — выражение, описывающее саркастичную и язвительную манеру речи. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
