Жена Юй Цзао, благодаря поддержке своей семьи, уже давно добилась развода, ушла и теперь вышла замуж повторно. Ребёнок, рождённый ею от Юй Цзао, естественным образом остался в семье Юй. Об истинном положении дел в семье Юй знали лишь те, кто обладал правом голоса, однако и они не могли проронить ни слова. Чтобы не вызвать подозрений у Бися, человека отослали прочь, лишь изредка помогая ему вещами под предлогом памяти о более чем десятилетней привязанности. В глазах того, кто прежде был страший сын дома Юй, всё это выглядело не более чем жалкой милостыней.
Не так давно страший сын дома Юй неизвестно откуда получил сведения о том, что его отцом был настоящий Юй Цзао, который добровольно очернил себя ради спасения клана. Дедушка и бабушка знали об этом, потому и помогали ему втайне.
Это известие стало для страший сын дома Юй тяжелейшим ударом. В последнее время он влачил существование, которое было хуже, чем у свиней или собак1, и теперь намеревался совершить нечто великое — нанести удар по Чжао-ван. Ведь именно Чжао-ван превратил его отца в самозванца, а самого его сделал бастардом, обрекая на бесконечные унижения.
Приближалась годовщина смерти покойной супруги Чжао-ван. Каждый год Чжао-ван брал с собой двоих детей и отправлялся в храм для совершения поминальной службы.
Они вполне могли воспользоваться этим случаем, чтобы переломить ход проигранной партии. Раз страший сын дома Юй жаждал убить Чжао-ван, они подтолкнут его к этому, а затем сделают так, чтобы Ю Саньцзы погибла, спасая Чжао-ван. Ю Саньцзы обязана была умереть — только тогда об этом деле можно было больше не беспокоиться.
— Откуда ты получил эти сведения? Можно ли им доверять? — Пинъяо-хоу явно был заинтригован. Это был лучший выход.
— Можно. Мне хотели оказать услугу, ведь все знают, что мы породнились с Чжао-ван, — уверенно произнёс Ю Саньбай.
Уголки губ Ю Саньнин, которая всё это время вжималась в угол и стояла, понурив голову и не произнося ни слова, медленно поползли вверх.
Ю Саньцзы молчала, опустив голову. На самом деле, когда всё это случилось, она поняла, что пути назад нет. Она не считала отца и брата бессердечными, ведь во всём была виновата сама.
— Хорошо, мы рискнём! — В любом случае, их ждал худший исход, и только этот путь позволял вырваться из смертельной западни. Владение Пинъяо-хоу приняло решение.
Юй-фужэнь не желала мириться с таким результатом и отчаянно умоляла, но уставшая Юй-лаофужэнь отослала их прочь. Пинъяо-хоу, взмахнув рукавами, ушёл, а Ю Саньбай подхватил мать и сестру под руки, уводя их.
Ю Саньнин долго ждала и, убедившись, что Юй-фужэнь и шицзы покинули комнату Ю Саньцзы, поспешила к ней:
— Старшая сестра.
В глазах Ю Саньцзы царило спокойствие. Она сложила в шкатулку несколько отобранных золотых и серебряных украшений и протянула её Ю Саньнин:
— Это вещи, которыми я пользовалась, надеюсь, ты не побрезгуешь ими. Переплавь их или заложи, чтобы иметь немного денег на крайний случай.
У Ю Саньнин сжалось сердце. После случая на дворцовом пиру Ю Саньцзы относилась к ней по-настоящему хорошо — не с той высокомерной снисходительностью, а с искренней теплотой. Глядя на эти драгоценности, она вдруг почувствовала, как в горле встал ком.
За всю её жизнь слишком мало людей были добры к ней, и первым, кто проявил искренность, оказалась Ю Саньцзы!
Неизвестно почему, но в глазах у неё защипало.
— Старшая сестра, неужели ты готова смириться? — хриплым голосом спросила Ю Саньнин.
Ю Саньцзы улыбнулась, и в её улыбке чувствовалось облегчение:
— Я сама виновата, это заслуженное наказание.
— Старшая сестра… — Ю Саньнин достала из рукава письмо. — Вэнь-ланцзюнь просил меня передать это тебе. Отец и брат наверняка не пощадят его, поэтому я уже вывезла его из города. Он ждёт тебя за городскими стенами. Беги.
Ю Саньцзы взяла письмо, открыла его и, улыбаясь сквозь слёзы, дочитала до конца. Затем она встала, достала всю свою тайную переписку и сожгла её:
— Я не могу бежать. Больше десяти лет я пользовалась милостью родителей и благами дома хоу. Я не могу из-за своего эгоизма заставить их расплачиваться за мои грехи.
— Старшая сестра, это лекарство, после приёма которого в течение часа у человека полностью исчезает пульс. Если через час принять противоядие, можно выжить. Давай тоже рискнём, — Ю Саньнин достала пузырёк с лекарством и протянула его Ю Саньцзы. — В своё время мне по чистой случайности достался этот пузырёк, именно благодаря ему я вырвалась из логова волков и шакалов, остатки здесь. Приём лекарства не гарантирует пробуждения, а если и очнёшься, жизненная энергия будет сильно подорвана. Но ведь ты и так идёшь на смерть, позволь мне поставить на этот шанс? Если твой Вэнь-ланцзюнь не увидит тебя, боюсь, он не захочет уходить. А если он вернётся, всё раскроется.
При мысли о том, как добр был к ней тот мужчина, сердце Ю Саньцзы дрогнуло. Она невольно сжала пузырёк, разрываясь от сомнений.
Ю Саньнин подождала немного и добавила:
— В этом деле понадобится помощь шицзы и Юй-фужэнь, только так можно обмануть бабушку и отца. Я уже сообщила им об этом, ведь ты не хочешь, чтобы они всю жизнь корили себя?
— Но если я останусь жива…
— Пусть шицзы и Юй-фужэнь отошлют вас как можно дальше, чем дальше, тем лучше. В будущем вы скроетесь в глухих горах, будете работать с восходом и отдыхать с закатом2, доживёте до седин, не разлучаясь ни на миг, — подбодрила её Ю Саньнин. — Старшая сестра, если только ты не хочешь забрать Вэнь-ланцзюня с собой в могилу, знай: как только весть о твоей смерти разойдётся, он непременно вернётся. Тогда, боюсь, и Чжао-ван заметит неладное, и все наши труды пропадут даром…
Вспомнив характер своего возлюбленного, Ю Саньцзы сменила колебания на решимость. Она обняла Ю Саньнин:
— А-Нин, спасибо, что так всё продумала ради меня.
Ю Саньнин на мгновение замерла, затем обняла её в ответ и прошептала на ухо:
— Старшая сестра, позволь мне выйти за Чжао-ван.
Ю Саньцзы отстранилась и слегка оторопела.
Ю Саньнин продолжила:
— Я не хочу, чтобы кто-то решал мою судьбу. Какая разница, за кого выходить? Раз уж сестра благодарит меня, то исполни моё желание.
— Но разве ты не любишь Сунь-вана…
— Разве я могу быть парой Сунь-вану? Даже если говорить о Чжао-ван-дянься — если сестра не поможет мне, то с моим статусом я в лучшем случае смогу найти лишь заурядного чиновника. Но какой чиновник с блестящим будущим, если только он не из бедной семьи, возьмёт в жёны незаконнорождённую дочь? — Ю Саньнин самокритично усмехнулась.
— Ты действительно решилась? — Ю Саньцзы пристально посмотрела на неё.
Ю Саньнин твёрдо кивнула.
— Хорошо, я обещаю тебе, — согласилась Ю Саньцзы.
Когда Ю Саньнин ушла, Ю Саньцзы вертела в руках пузырёк. В её голове пронеслось множество мыслей, и в конце концов она нежно улыбнулась.
Чжао-ван, как и в прежние годы, в годовщину смерти первой жены отправился с детьми в храм для проведения обряда. Чтобы люди не подумали, будто он выставляет свои чувства напоказ, он всегда путешествовал тайно, не беря с собой много стражи.
В столице должно было быть безопасно, однако никто не ожидал, что при спуске с горы они попадут в засаду. Нападавших было немного, но они устроили ловушку на его единственном пути, что привело к тяжёлым потерям. Чжао-ван приказал охране защищать детей, а сам увёл злодеев за собой.
Опасаясь, что его вынуждают раскрыть карты, он до последнего не обнаруживал своих тайных стражей, но в итоге столкнулся с Ю Саньцзы, которая поднималась на гору с охраной. В то же время подоспел и страший сын дома Юй. Оба они бросились на помощь Чжао-ван, и только благодаря этому он был спасён.
В тот момент, когда все расслабились, никто не ожидал, что помогавший страший сын дома Юй внезапно свирепо сверкнёт глазами. Кинжал, спрятанный в рукаве, устремился к Чжао-ван. Чжао-ван совершенно не ожидал нападения от брата своей жены, который только что рисковал жизнью ради него. В это критическое мгновение Ю Саньцзы с силой оттолкнула Чжао-ван, и кинжал глубоко вонзился ей в грудь. Ю Саньцзы упала в объятия Чжао-ван.
— Какое великолепное зрелище, — Сяо Хуаян первым узнал о подробностях случившегося.
- Хуже, чем свиньи и собаки (猪狗不如, zhū gǒu bù rú) — идиома, описывающая крайне унизительное или аморальное положение человека. ↩︎
- Работа с восходом и отдых с закатом (日出而作日入而息, rì chū ér zuò rì rù ér xī) — фраза из древней «Песни земледельца», описывающая простую и беззаботную сельскую жизнь в гармонии с природой. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
