Ду Чжаохуэй был человеком высокого мнения о себе и при этом на редкость бесстыдным.
Чтобы разыграть спектакль перед Ду Чэнжуном или позлить людей, он мог ласково называть молодых жен отца «мамами», а Лю Тяньцюаня величать «дядей», в душе посылая того ко всем чертям… У этого человека было много личин, и он умел терпеть. Пока что-то шло ему на пользу, Ду Чжаохуэя не заботила потеря лица; лицо для него было товаром, который можно продать хоть на вес, лишь бы цена была подходящей!
Его отношение к окружающим строилось на том же принципе: если человек полезен, перед ним можно и склонить голову.
Если же нет — то это лишь муравьи под ногами.
Почему Ду Чжаохуэй так ценил Тан Хунъэня? Потому что Тан Хунъэнь определял условия и политику для инвестиций корпорации «Чэнжун» в Пэнчэне, что напрямую затрагивало интересы Ду Чжаохуэя. К тому же Тан Хунъэня нельзя было подкупить ни деньгами, ни женской красотой — по крайней мере, попытки Лю Тяньцюаня пойти этими двумя путями провалились.
Перед таким непробиваемым мэром Таном Ду Чжаохуэю оставалось лишь демонстрировать уважение!
Сейчас Ду Чжаохуэй винил во всем Бай Чжэньчжу: она так его пнула, что выбила из него всё здравомыслие. Он не должен был вести себя так, это дело следовало уладить гораздо раньше. Ду Чжаохуэй тщательно подготовил «случайную встречу» в коридоре, заготовил целую кучу реплик, но, внезапно увидев Чжоу Чэна, обнимающего Ся Сяолань, «актер» Ду забыл все свои слова!
Проклятье, Ся Сяолань слишком сурова. На месте вчерашней аварии она вдавливала осколки стекла в собственную плоть, чтобы оставаться в сознании, — это напугало даже Ду Чжаохуэя.
Она была так беспощадна к себе лишь из страха, что они не станут спасать Кан Вэя.
В итоге выяснилось, что он ей даже не парень — у неё что, в голове помутилось?
Влюбленных Ду Чжаохуэй всё же умел распознавать: нежные взгляды и мелкие жесты не могли укрыться от его глаз. Одежда Чжоу Чэна, конечно, не шла ни в какое сравнение с роскошными нарядами Ду Чжаохуэя — даже если сегодня Ду выбрал самый скромный комплект, все вещи Чжоу Чэна вместе взятые не стоили одной его рубашки… И всё же появление Чжоу Чэна действовало на Ду Чжаохуэя подавляюще.
Телосложение, внешность — мужчины тоже сравнивают себя друг с другом. Ду Чжаохуэй придавал внешнему виду огромное значение, иначе не одевался бы так вызывающе и броско.
Взгляд Ду Чжаохуэя столкнулся со взглядом Чжоу Чэна. Тот улыбнулся, и от этой улыбки у Ду Чжаохуэя мурашки пробежали по коже.
Что это за человек?
Ду Чжаохуэй забыл свои слова, а когда вспомнил о цели визита, Кан Ляньмин уже прошел мимо с остальными к дверям, попросту проигнорировав его, словно пустое место.
Ду Чжаохуэй поманил рукой:
— Проверьте его, узнайте, кто он такой.
Он только-только разузнал подноготную Кан Ляньмина, а теперь нужно проверять еще одного человека — это порядком раздражало Ду Чжаохуэя.
— Молодой господин, скорее всего, он из военных.
Подручные знали, о ком говорит молодой господин Ду. Телохранитель, который до этого преградил путь Бай Чжэньчжу, ответил первым. Ду Чжаохуэй кивнул, веля продолжать.
— Походка, осанка — всё выдает армейскую выучку. К тому же его руки видели кровь… Молодой господин, этот человек непрост.
Обычные солдаты крови не видят. Людей убивают лишь те, кто был на передовой или выполнял задания особой сложности.
Чжоу Чэн совсем не походил на рядового солдата; телохранителю казалось, что у того есть офицерское звание.
Будь здесь Мацзай, сбежавший во время разгрома контрабандистов в провинции Минь, он бы узнал Чжоу Чэна с первого взгляда. Чжоу Чэн со своими людьми ворвался на судно контрабандистов и едва не отправил Мацзая на тот свет. Красивое лицо Чжоу Чэна было для Мацзая сущим кошмаром!
Ду Чжаохуэю хотелось ругаться. Ся Сяолань и впрямь никогда не говорила, что раненый Кан Вэй — её парень, это он сам себе навоображал… Но если так, какой теперь прок от того, что он вытащил Ся Дацзюня из Гонконга!
— Ся Дацзюнь прибыл?
— Молодой господин, он уже в аэропорту Байюнь. Мы доставим его в Пэнчэн в кратчайшие сроки. Велеть ему ехать прямо в больницу?
Ду Чжаохуэй швырнул подушку от инвалидного кресла прямо в лицо подчиненному.
— Я сейчас запишу тебя к врачу, заодно пусть и мозги твои проверит!
Он ошибся. Когда дело доходит до того, чтобы жрать дерьмо, эти никчемные бездельники поспевают аккурат к горячему!
Лицо Ду Чжаохуэя помрачнело.
Только что группа Кан Ляньмина проигнорировала его. Ду Чжаохуэй подозвал к себе телохранителя, который оттеснил Бай Чжэньчжу:
— Вези меня в палату Кан Вэя.
Остальных телохранителей отослали подальше. Секретарь Кан Ляньмина был немало удивлен, увидев Ду Чжаохуэя в таком виде:
— Товарищ Ду, ваша нога…
Те, кто становился секретарями у руководителей, казалось, все были людьми неординарными. И секретарь Пэн подле мэра Тана, и секретарь Кан Ляньмина — на взгляд Ду Чжаохуэя, любой из них был сильнее его высокооплачиваемых помощников. Этого Ду Чжаохуэй никак не мог понять: здешние секретари на материке получали зарплату в сто юаней, а работали на все десять тысяч.
Помощники, которых нанимал Ду Чжаохуэй, могли получать больше десяти тысяч гонконгских долларов, но среди них не находилось ни одного, кем он был бы полностью доволен.
Вот и сейчас секретарь Ян продемонстрировал мастерство высшего пилотажа в умении бить по больному.
Ду Чжаохуэй с притворным страданием на лице произнес:
— С ногой всё в порядке, это с головой неважно — стоит встать, как начинает кружиться. Вот и велел принести инвалидное кресло, не смейтесь надо мной, секретарь Ян.
Секретарь Ян добродушно усмехнулся:
— Вовсе не смешно. Я смотрю, кресло у товарища Ду очень даже неплохое. Может, стоит и для молодого господина Кана такое раздобыть? У него в голове вон какая дыра, ему оно точно нужнее.
Лишился зуба — это же не голову в лепешку раздавило, к чему тут инвалидное кресло? Секретарь Ян тоже не понимал логики этого молодого гонконгского бизнесмена.
Кого он надеялся обмануть своими мелкими хитростями? Если даже секретарь всё видел насквозь, то что уж говорить о руководстве.
Эти гонконгцы совершенно неискренние люди!
… Провинция Юйнань.
Жизнь семьи Ся в деревне Дахэ была несладкой.
Раньше их дела шли в гору, теперь же они всё больше походили на посмешище.
Успешную Ся Сяолань выставили из дома за двадцать цзиней батата, и дело было не только в близорукости семьи Ся. С тех пор как восстановили систему вступительных экзаменов, Ся Сяолань стала первой в уезде Аньцин, кто поступил в университет Хуацин. Если и суждено было Звезде Просвещения снизойти на деревню Дахэ, то семья Ся вместе с деревенскими сплетниками общими усилиями её прогнали.
Ся Цзыюй в сравнении с Ся Сяолань была не столь выдающейся, но всё же — настоящая студентка университета.
Однако, уехав в Пекин, студентка словно птица вернулась в лес: ни на летние каникулы не приехала, ни на зимние весточки не подала. Ся Чанчжэн и Чжан Цуй и вовсе отделились от братьев, оставив старуху Ся на попечение Ся Хунбину.
Что толку в ежемесячных деньгах на содержание? Старуха Ся всем сердцем жаждала жить как городская.
Вот только Ся Сяолань она выгнала сама, а Ся Цзыюй сбежала по своей воле. Две внучки стали драгоценными студентками, а старухе Ся ни от одной проку нет! Когда во время торжеств в честь Национального дня односельчане, собравшись у телевизора, увидели Ся Сяолань на экране, старуха Ся рухнула наземь — у неё случился удар.
В тот день всё перевернулось вверх дном, её спешно отвезли в уездную больницу.
Ван Цзиньгуй не смела не спасать её: пока старуха Ся в доме, семья старшего брата будет присылать деньги на её содержание.
У плохих людей жизнь долгая — старуха Ся так просто не помирала. После полумесячного лечения в уездной больнице её выписали: половина тела стала плохо слушаться, походка сделалась шаткой, а рот перекосило так, что он не закрывался, даже когда она молчала.
Ван Цзиньгуй хотела было сообщить Ся Чанчжэну, но не знала, куда подевались старшие. Спрашивала у семьи Чжан, но те молчали.
Беда не приходит одна: Ся Хунбин всё глубже увязал в азартных играх и за несколько месяцев проиграл несколько тысяч юаней. Ван Цзиньгуй чувствовала, что такая жизнь становится невыносимой, но как раз в это время прошел слух, что Ся Дацзюнь разбогател на юге и хочет забрать их к себе наслаждаться жизнью. Старуха Ся с перекошенным ртом обливалась горькими слезами:
— Сынок мой… только Дацзюнь самый почтительный!
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
