Там, за горами, на той стороне радуги, живёт «счастье»…
Ступая по гравию, она вела младшего диди шаг за шагом в безлюдную горную глушь.
(…«Счастье»?)
Она поджала губы. Неизвестно, кто это сказал, но кем бы ни был тот человек, он наверняка прекрасно понимал, что сам никогда не доберётся до тех далёких гор и не переправится на другую сторону радуги.
Понимал, что его трагическую судьбу вовек не изменить.
Она крепко держала диди за руку, а порой несла его на спине, углубляясь в едва заметные тропы и неуклонно стремясь в самое сердце гор. Облачение жрицы, надетое лишь этим утром, превратилось в лохмотья и покрылось грязью — на неё было больно смотреть. Поскольку она была без чулок и надела соломенные сандалии на босу ногу, её стопы покрылись ранами; лопнувшие мозоли кровоточили, а горло пересохло от жажды. Никогда в жизни она не совершала столь долгого перехода.
…Незаметно опустился туман.
Из лесной чащи доносился слабый, но леденящий кровь шорох, совсем не похожий на звонкое пение птиц. Это было затаённое дыхание зверей; округу окутала тишина, предвещающая бурю. Она чувствовала, что там кто-то есть. Бесчисленные взгляды и дыхание, следящие за маленькими цзецзе и диди со всех сторон, — это она тоже чувствовала.
Она продолжала вести маленького диди сквозь туман, пока почти не лишилась чувств: руки и ноги онемели, чувство времени исчезло. И в тот самый миг, словно кто-то проложил им путь, туман вокруг внезапно рассеялся.
От того, что предстало перед ней, она широко распахнула глаза и забыла, как дышать.
Её взору открылась исполинская, уходящая в самое небо софора.
Огромный ствол едва ли смогли бы обхватить пять взрослых мужчин, разомкнув руки; задрав голову, невозможно было разглядеть вершину, и невольно закрадывалось сомнение: уж не с самого ли сотворения мира стоит здесь это дерево? Но важнее всего было то, что софора была преисполнена чем-то невыразимым — одновременно ужасающим и священным. Девочка даже не заметила, как под этим подавляющим величием замерла, не в силах шелохнуться. Даже диди, чьё сердце с самого рождения ничто не трогало, смотрел на дерево, часто моргая.
По легендам, эта софора стояла на границе с миром теней и была первыми вратами, ведущими в небесные чертоги.
Сперва из-за огромного роста софоры она не заметила бьющий из-под корней родник и притулившуюся рядом ветхую маленькую кумирню, которая выглядела покинутой всеми. Это было простое святилище, в котором человек мог разве что склониться в поклоне, но, верно, под защитой дерева оно не несло на себе следов разрушения ветрами и дождями.
Неся диди на спине, она волоча ноги подошла к роднику, опустилась на колени и сначала совершила поклон перед кумирней, а затем так же поприветствовала воду.
— Священный бог гор и бог родника… Позвольте нам немного отдохнуть здесь.
Сперва она напоила диди, затем смоченной в родниковой воде тканью обтёрла его лицо, руки и ноги, привела в порядок растрёпанные волосы и изодранную одежду. Пока она хлопотала, диди лишь стоял рядом, не переставая моргать.
Солнце постепенно клонилось к закату, окрашивая всё вокруг в золотые тона. Который же это был день? Неужели они бежали вместе с диди лишь сегодня утром? В густом тумане казалось, будто прошли многие дни. Но прошёл ли один день или несколько, несомненным оставалось одно — погоня всё ещё шла по пятам.
Де, должно быть, уверен, что дочь уже сбежала «наружу»?
(…Если я выберусь «наружу», смогу ли я обрести иной мир и создать свою собственную судьбу?)
Там, за горами, на той стороне радуги, живёт «счастье»… Неужели всё и вправду так, как поётся в тех словах?
Заходящее солнце окрасило её фигуру в багряные тона; она закрыла глаза и едва заметно улыбнулась. Обернувшись, та, что покинула дворец, где родилась и выросла, и бросила свой род, вернулась к диди.
Она усадила щуплого диди к себе на колени и грациозно опустилась на землю у родника.
— …Ты устал после такого долгого пути? Прости, Ли Ин, сегодня я не смогу сыграть тебе на эрху, но я спою тебе много песен, так что не сердись на меня.
Прошептав это, она запела колыбельную прямо ему на ухо. Диди Ли Ин лишь хлопал глазами, и по его лицу невозможно было понять, слышит ли он её на самом деле. Несмотря на это, она продолжала петь песню за песней.
Солнце, источая золотое сияние, медленно скрылось за горизонтом. И в тот самый миг, когда огромный диск окончательно исчез…
На границе дня и ночи софора зашумела, содрогаясь всем своим телом, и по зеркальной глади родника пошли волны.
Звук был таким, будто сам мир преображался. Однако она, не шелохнувшись, прижимала к себе диди и продолжала нежно петь.
Сумерки — время запечатывания демонов.
Откуда-то донёсся шум крыльев, и на ветвь софоры опустился огромный ворон, чьё оперение было чёрным, точно сама ночь. Казалось, у него три лапы, но, верно, это была лишь иллюзия?
В наступивших сумерках перед цзецзе и диди внезапно предстал мужчина. У него были вьющиеся, цвета древесного угля волосы, сам он был облачён в чёрные одежды, а в его глубоких тёмных глазах, способных, казалось, узреть вечную пустоту, не было ни капли тепла.
Он походил на властелина ночи. Но маленькая гунян перед ним ничуть не испугалась; она лишь спокойно перестала петь и совершила перед ним земной поклон.
— …Прошу прощения за то, что мы без дозволения вторглись в ваши запретные земли. Король врат сумерек, божественный правитель долин, властвующий над тьмой…
Услышав, как Лю Хуа вполголоса произносит этот длинный титул, мужчина от неожиданности медленно моргнул и горько усмехнулся.
— …Это поистине поразительно. Не думал, что спустя тысячи лет встречу того, кто назовёт этот титул, а не станет звать меня «Хэй Сянь».
Мужчина протянул свои холодные пальцы и приподнял худой подбородок Лю Хуа.
— Девчонка, зачем ты пришла сюда? Если хотела сбежать от де и судьбы, то выбрала совершенно неверное направление.
— …Я ушла не ради того, чтобы сбежать.
— О девчонка, которую де возненавидел с самого рождения! Девчонка, которую никто не любит! Неужели ты до сих пор не испытываешь ненависти к своему де и решила умереть здесь вместе со своим похожим на куклу диди?
Угольно-чёрные глаза Ли Ина слегка дрогнули, и Лю Хуа погладила по голове диди, которого назвали куклой.
…С самого рождения на его лице не отражалось никаких чувств, он не произнёс ни слова, не умел ни плакать, ни смеяться — говорили, даже в миг появления на свет он не издал ни единого крика. Стоило взять его за руку, и он шёл следом; если давали воды, он послушно глотал. Но на этом всё и заканчивалось. Он словно отказывался рождаться в этом мире, ничто не отражалось в его беспросветно-чёрных глазах. Лю Хуа была единственной, кто дарил любовь этому брошенному всеми диди: она поила его молоком, день за днём заботилась о его пропитании, играла для него на эрху и рассказывала забытые всеми предания.
Даже лишённая любви де, Лю Хуа считала, что ей достаточно просто мирно жить с диди в маленьком уголке дворца.
Однако она же первой и осознала истину: таким дням рано или поздно должен прийти конец.
Когда Лю Хуа поняла, что этот день настал, она забрала диди и покинула Небесный дворец.
Ушла не ради побега, а чтобы положить всему конец.
— …О великий, не могли бы вы сказать мне: есть ли иной путь, кроме этого? Путь во благо моего де.
— Несчастная девчонка, которую де держал в заточении, запечатывал заклятиями и бессчётное число раз подвергал внушению; ты выжила, даже когда тебя травили ядом, причинявшим невыносимую боль. Неужели даже теперь ты готова признавать отцом этого безумца?
Поглаживая диди по голове, Лю Хуа вполголоса произнесла то, в чём уже несчётное множество раз признавалась самой себе:
— Отец — это отец. Как бы сильно он ни отдалился от нас, он всё равно остаётся единственным отцом для меня и Ли Ин в этом мире.
Ненароком она почувствовала, как исходящая от мужчины леденящая атмосфера словно задрожала, подобно волнам.
— …Девчонка, рождённая с необычайными способностями под звездой отцеубийства из-за грехов, совершённых твоим отцом.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
