Гэ Ли поставила драгоценное зеркало и, тяжело дыша, опустилась на колени.
— Отличная работа, по-настоящему ослепительный и прекрасный свет. Ты всё же успела, как и подобает моей любимой жене.
Услышав этот насмешливый голос, Гэ Ли подняла голову и увидела Оуянь Чуня, на лице которого играла такая же легкомысленная улыбка, как и его тон.
— Ах ты, мерзкий Би Сянь! Живо убирайся из тела Оуянь Чунь-гэгэ! Я не желаю тебя видеть!
— Я, вообще-то, с большим трудом спас жизнь твоему любимому фуцзюню, не стоит так со мной разговаривать.
— Замолчи! Это ты, ты навсегда отнял «песню» у Оуянь Чунь-гэгэ, у него!
— Всё это было ради тебя. Чтобы освободить тебя из заточения, Оуянь Чунь добровольно принёс мне в дар свою «песню» навечно. В обмен на твою защиту. То, что было для него важнее жизни и от чего ты никогда не смогла бы легко отказаться, он отдал без колебаний.
Гэ Ли стиснула зубы.
— Да, я всего лишь обычный человек. Даже ради Оуянь Чунь-гэгэ я не смогла бы бросить свои картины. Я не из тех женщин, что способны ради других отказаться от самого важного для себя.
— Именно поэтому ты обладаешь талантом, какой встречается раз в тысячу лет. Человеческий талант — вещь поразительная. Ведь именно твой дар позволил раскрыть тайну драгоценного зеркала и понять, что я вовсе не убивал его создателя.
— Верно. Слова о том, что всякий, кто создаёт драгоценное зеркало раз в двадцать лет, непременно умирает, — наглая ложь. Обычное суеверие.
Гэ Ли посмотрела на Би Сяня яростным взглядом, а тот лишь снова легкомысленно рассмеялся.
Считалось, что если мастер не умирает после завершения работы над зеркалом, то он не достоин быть создателем божественного сокровища.
Все в роду Би в той или иной степени гордились своим мастерством. Мысль об «отсутствии таланта» была для них мучительнее и безнадёжнее смерти. Им было проще умереть, чем признать свою бездарность. Чтобы избавиться от этого страха, они один за другим выбирали путь самоубийства. Если внимательно изучить историю, становилось ясно, что некоторые выживали, а двадцатилетний интервал не соответствовал действительности: бывали периоды в пятьдесят и даже в сто лет. И кроме Гэ Ли, нашёлся ещё один человек, который это понял.
Это был глава рода через одно поколение назад, которого считали совершенно лишённым таланта. Он сам изготовил обычное зеркало и оставил завещание, которое должно было действовать сто лет. Он надеялся, что за это время кто-нибудь в семье Би осознает, насколько всё это глупо.
— Вы вечно губите себя собственной глупостью, что посеешь, то и пожнёшь. Больше всего людей всегда убивали сами люди. Но иногда появляются те, кто может это остановить. Как тот твой предок.
Пусть у него не было способностей к ремеслу, но как человек он был очень талантлив. Зная, что дни его сочтены, он сам начал ковать драгоценное зеркало. Возможно, он смог разглядеть суть проблемы в процессе работы именно потому, что не был одержим наличием или отсутствием таланта.
— Я и правда помог ему с зеркалом. Ну нет… его работа была настолько неумелой, что на неё больно было смотреть. Но он до самого конца так и не понял, что я — Би Сянь. Его медлительность была просто… невероятной. Впрочем, этот малый мне даже нравился. То его зеркало — одно из немногих, к которым приложил руку сам Би Сянь.
В руках Гэ Ли зеркало стало ещё совершеннее, и теперь оно никогда не сломается.
В отличие от того предка, Гэ Ли поклялась создать зеркало, которое не придётся переделывать не то что через сто лет, а целую вечность. Она сделала это, чтобы её сыну Вань Ли больше никогда не пришлось браться за создание этого сокровища. И драгоценное зеркало, в которое Гэ Ли вложила всю свою душу, действительно стало величайшим творением в истории рода. Даже соплеменники, увидев результат, были вынуждены это признать.
Разорвать цепь смертей, остановить это самой — вот ради чего Гэ Ли взялась за работу.
— А ты ведь и правда удержался и не вмешался… Разве тебе не было бы выгоднее, если бы «врата» открылись?
— Я просто хотел посмотреть на зеркало, созданное ценой жизни и души. И это правда.
Улыбка Би Сяня заставляла верить его словам вопреки воле. Словно что-то вспомнив, Би Сянь поднял взор к небу.
— А ещё, наверное, мне нравится этот дух Лю Хуа и остальных — их непоколебимая гордость, с которой они ни во что не ставят восемь бессмертных.
● ● ●
Шорх, шорх. Что-то издавало звуки. Шорх, шорх, шорх…
Чжу Цуй бессильно сидела среди белых гробов. Перед ней стояло пустое кресло из светлого дерева. Рядом, вверенные ей на хранение мечи «Ганьцзян» и «Мосе», стояли, тихо скрестившись.
На коленях Чжу Цуй покоилась голова Лю Хуа, иссохшая, словно соломенная кукла. Растрёпанные сухие седые волосы. Обнимая эту голову, уменьшившуюся до невероятных размеров, Чжу Цуй долго сидела неподвижно.
Она не знала, сколько времени провела здесь. Она так долго просидела на коленях на голой земле, что кончики пальцев ног онемели, и казалось, будто она пустила корни.
Когда всё закончилось, Чжу Цуй сама не заметила, как пришла сюда и встала среди белых гробов. Увидев тела Лю Хуа и Ли Сян, лежащие друг на друге, она упала на колени, взяла голову Лю Хуа и с тех пор не шевелилась.
Стоило ей коснуться головы Лю Хуа, как седые волосы выпадали целыми прядями. Сердце Чжу Цуй словно разрывалось вместе с этими волосами, прозрачные слёзы беззвучно катились по щекам… Чжу Цуй всё понимала.
В тот миг, когда она осознала, что четверо стали живыми столпами, и была вынуждена хранить молчание, она поняла: ей нельзя умирать. Нельзя. Теперь род Пяо держится на ней. Четверо подарили Чжу Цуй жизнь по той же причине, по которой она обязана жить. Это было то же самое бремя, которое Лю Хуа несла десятилетиями.
Вверять жизнь и чаяния будущему, пока не настанет день и не появится великая жрица, способная её сменить.
…В этот раз Лю Хуа вместе с Юйю и Ин Цзи доверили будущее Чжу Цуй.
Шорх, шорх… Листья софоры шелестели, напоминая рокот моря.
Вытерев слёзы, Чжу Цуй увидела представшую перед ней марионетку-убийцу. Тот молча опустился на колено, выражая преданность.
— …Я правда… подхожу для этого?
— …Да, пожалуйста, не плачьте… новая… дасяоцзе…
Один из них осторожно посмотрел на Чжу Цуй и произнёс эти слова. Чжу Цуй поняла: это не те слова, которым марионеток-убийц учили раньше, и в его движениях было больше человеческого. Внезапно Чжу Цуй открыла для себя нечто удивительное. Возможно, она была не единственным исключением. Быть может, здесь были и другие марионетки-убийцы, которые, как и она, освободились от внушения. Но, в отличие от неё, они не покинули Лю Хуа.
Она посмотрела туда, откуда доносился шорох: тело Ли Сян уже было предано земле. Рядом стоял ещё один белый гроб, пока не засыпанный землёй и с открытой крышкой.
— …Прежняя… дасяоцзе говорила… что, когда умрёт, хочет быть похоронена… здесь…
— …Да, это правильно. Потому что здесь — здесь…
Самое чистое, самое тихое и самое закрытое место в роду Пяо. Чжу Цуй с первого взгляда поняла, что это за место и для чего оно существует. Шумящие софоры — это деревья, стоящие на границе между миром мёртвых и миром живых.
— Здесь… усыпальница, где покоятся… великие жрицы всех поколений…
Все великие жрицы, кроме самой первой, чьё тело бесследно исчезло, спали здесь вечным сном. И «белые дети», чьи тела Лю Хуа использовала как сосуды, тоже тихо лежали под этой землёй.
На этом кладбище, предназначенном только для великих жриц, Лю Хуа похоронила и «белых детей». Так она без слов выразила им свою благодарность, почтение и мольбу о прощении, которую не могла произнести вслух.
Чжу Цуй передала голову Лю Хуа юноше, и тот осторожно приложил её к телу.
Крышка гроба закрылась, лопата за лопатой ложилась земля, постепенно скрывая белый гроб. Одна лопата, ещё одна.
И для семьи Пяо, и для Пяо Чжучуй в Пяо Люхуа всегда была тёмная сторона. Раньше Пяо Чжучуй верила, что если бы Пяо Люхуа исчезла, то обязательно наступили бы добрые перемены, и лучше всего было бы полностью разорвать с ней связь. Так же, как когда-то Пяо Люхуа провела чистку в семье Пяо.
Уголки губ Пяо Чжучуй дрогнули в улыбке. Теперь, размышляя об этом, она понимала: как хорошо, что тогда она её не убила.
Пожалуй, тёмную сторону невозможно искоренить грубой силой. Даже если отсечь одну, непременно явится иная тьма. Словно две стороны одной монеты: истребляя тьму, человек одновременно стирает и важные части самого себя, постепенно становясь опустошённым, и этому нет конца. В итоге Пяо Люхуа наверняка тоже была раздавлена этой тяжестью.
Пошевелив онемевшими, утратившими чувствительность руками и ногами, она, шатаясь, поднялась — наконец-то она могла сделать шаг. Раз уж эта жизнь не была отнята и ей было что-то вверено, то, как бы ни было тяжело её изнурённое тело, она должна идти. Неся в душе бремя вины, она пошла вперёд.
Пяо Чжучуй выпустила из ладони последнюю горсть земли и надолго склонила голову перед скромной могилой.
Оглянувшись на одинокий стул из белого дерева, она подобрала подол юбки и села.
Последний осколок заполнил пустоту, издав негромкий щелчок.
В это мгновение все обладатели сверхъестественных способностей в семье Пяо почувствовали рождение новой великой жрицы.
Перед Пяо Чжучуй стройными рядами опустились на колени марионетки-убийцы. Нет, нынешней семье Пяо больше не нужны марионетки-убийцы. Им следовало дать то имя, которое по праву должны носить защитники великой жрицы.
— Отныне вы станете новыми Стражами софоры моей семьи Пяо.
Ей почудился чей-то ласковый смех. Он был похож на голос Пяо Люхуа.
— Вот и славно, живи, — словно произнёс этот голос.
Пяо Чжучуй больше не плакала.
Сидя на стуле из белого дерева, Пяо Чжучуй смотрела на десятки белых гробов перед собой, но в самом углу не хватало трёх. Верно — трёх. Гробы Ли Сян и Пяо Люхуа уже забрали, но для кого же тогда оставшийся?
— …Есть ещё один, для мисс Сюли?
— Да… По приказу дасяоцзе его отправили в храм Цзянцин в провинции Хунчжоу.
Пяо Чжучуй закрыла глаза. Это было последнее время, которое Пяо Люхуа оставила для Сю Ли.
— Я поняла. В таком случае мне тоже нужно поспешить в храм Цзянцин… А ещё Ганьцзян и Мосе…
В этот миг пара мечей, стоявших подле Пяо Чжучуй, внезапно озарилась слепящим светом. За мгновение до того, как Пяо Чжучуй открыла глаза, сияющие клинки бесследно исчезли.
— …Всё в порядке. Эти мечи просто вернулись. Туда, где им надлежит быть, когда пришло время.
Услышав голос, Пяо Чжучуй подняла голову и увидела перед собой молодую женщину в наряде принцессы семьи Пяо. Пяо Чжучуй изумлённо смотрела на неё: здесь было много девушек в одеждах жриц, но наряд принцессы встречался крайне редко. На вид незнакомка была моложе Пяо Чжучуй и с улыбкой смотрела на неё. Пяо Чжучуй показалось, будто она уже где-то её видела — сердце дрогнуло, и пришло озарение. Она была последним ребёнком.
— …Поздравляю вас с вступлением в сан новой великой жрицы.
Она едва заметно улыбнулась и слегка склонила голову, её длинные волосы мягко колыхнулись.
— Пожалуйста, возьмите меня с собой туда, где находится Хун Сюули-дажэнь.
● ● ●
…Вернёмся немного назад во времени.
Янь Цин вернулся в храм Цзянцин. Об этом Пяо Люхуа велела ему, когда вселилась в тело Сю Ли.
Он мчался верхом на Читума и добрался до храма Цзянцин, когда уже наступила ночь. Ворвавшись внутрь и увидев то, что там находилось, Янь Цин невольно схватил Чжанлао Ючжана за горло.
— …А ну постой, старый монах! Что это значит — приготовить гроб? Я тебе всю бороду вырву! А, я понял, ты этот гроб для себя припас? Прекрасно, сейчас я мигом отправлю тебя на тот свет!
— О-хо-хо, пощадите, лорд Янь Цин! Это… это всего лишь…
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
