На лице Минчжу не осталось ни капли крови, конечности ослабли, и если бы он не потянул её с силой за запястье, подняв с земли, она, вероятно, снова бы рухнула.
Тот, с кем она думала больше никогда не встретиться в этой жизни, вот так внезапно предстал перед ней. Лицо мужчины, безупречное, словно белый нефрит, было холодным как иней, а некая величественность, в которой нельзя было различить ни гнева, ни радости, тяжёлым грузом давила на неё.
Минчжу сглотнула, заставила себя взбодриться и, слегка приподняв веки, посмотрела на него безучастным взглядом. На её лице не отражалось никаких эмоций, она не произнесла ни слова.
Чжао Ши изначально не хотел говорить с ней таким суровым и холодным тоном, но то, как нежно они только что вели себя с Вэй Чиюем, действительно обожгло его глаза. Яркое пламя почти испепелило его рассудок. Он невольно усилил хватку на её запястье, а застывшая, напряжённая линия его челюсти так и веяла ледяным холодом.
Прожив два года в спокойствии, Минчжу теперь не так боялась Чжао Ши. Казалось, события прошлого уже остались в иной жизни.
Она высвободила своё тонкое бледное запястье из его ладони и, опустив лицо, холодно спросила:
— Как ты нашёл это место?
Лучше бы она не спрашивала. Эти слова снова разозлили Чжао Ши.
День за днём, год за годом ненависть и обида, бушевавшие в его душе, с трудом подавлялись. Он заставил себя признать, что она действительно мертва, и впал в некое оцепенение.
Каждый год он приходил в храмы города Янчжоу, чтобы зажечь фонарь для ребёнка, и всякий раз сердце словно пронзали ножами или прижигали раскалённым докрасна железом, оставляя кровоточащие раны.
Минчжу и не собиралась получать от него ответ. Она правда не хотела больше иметь ничего общего с Чжао Ши. Она любила этого мужчину, ненавидела его, а теперь окончательно отпустила прошлое.
За эти два года бывали моменты, когда она в ужасе ждала его появления, просыпаясь посреди ночи в холодном поту от кошмаров. Но постепенно страх ушёл, и она обрела покой.
Чжао Ши глубоко вдохнул, холод в его глазах постепенно рассеялся, сменившись привычным спокойствием и невозмутимостью. Он сказал:
— Вернись со мной в Цзинчэн.
Тон его не казался таким властным и холодным, как прежде, а в хриплом голосе слышалась лёгкая дрожь.
Вечер после ливня принёс холодный ветер. На ней была тонкая кофта и юбка, лёгкий газ рукавов колыхался, а шпилька-буяо с нефритовыми подвесками в её волосах тихонько покачивалась.
После долгого молчания Минчжу приоткрыла алые губы:
— Я не вернусь с тобой.
Чжао Ши стоял в холодных сумерках с отстранённым лицом, его кожа становилась всё бледнее. Он плотно сжал губы и поднял взгляд на её подёрнутые влагой глаза. Все те жестокие слова, которые он бесчисленное количество раз репетировал про себя, при виде этих покрасневших глаз превратились в тихий вздох.
Минчжу выпрямила свою худую, хрупкую спину. Она боялась, что Чжао Ши станет угрожать ей или принуждать силой.
Она подняла лицо и, пристально глядя на него своими чёрными глазами, тихо, чеканя каждое слово, спросила:
— Чжао Ши, если бы я действительно умерла, ты бы горевал?
Она задала этот вопрос так мягко и спокойно, что его тяжесть едва ощутимо легла ему на сердце.
В глубине глаз Чжао Ши промелькнул след боли. Стал бы он горевать? Разумеется. Он подсознательно избегал тех воспоминаний, словно так мог забыть пронзающую до глубины костей боль, которую испытал тогда. Долгое время он не мог смотреть на её вещи. Даже если он случайно натыкался в книге на её почерк, его пальцы начинали непроизвольно дрожать.
Но он не любил выставлять эмоции напоказ и не хотел, чтобы кто-то видел его радость или печаль. Даже сейчас, когда Минчжу задала этот вопрос, он не знал, что ответить.
Минчжу дрожала от холода, её зубы выстукивали дробь. Превозмогая озноб, она ответила за него:
— Ты бы не горевал.
Брови Чжао Ши дрогнули, движение кадыка и застывшее лицо выдавали его несогласие с её словами.
Минчжу сжала кулаки и продолжила:
— Или, вернее сказать, ты бы не горевал так сильно. День-два, и всё бы прошло.
— Нет… — хрипло отозвался Чжао Ши.
Всё было не так, как она говорила.
Минчжу чувствовала, что этот вечер выдался по-настоящему холодным. С наступлением весны таких холодов не было давно.
В носу у неё защипало, но на душе не было горько. Отпустить — значит отпустить.
— Оставь нас в покое, — она спокойно посмотрела на него. — Чжао Ши, насильно сорванная дыня не будет сладкой.
Чжао Ши долго не мог обрести голос. Он произносил слова с трудом, делая паузы, в его голосе слышалась невероятная, неописуемая боль:
— Оставить в покое… кого?
Глаза Минчжу почему-то становились всё краснее, в глубине их отражалась бездонная печаль. Она шмыгнула покрасневшим носом:
— У меня есть человек, который мне нравится. Ты можешь перестать разлучать нас?
Смутное, едва уловимое волнение сердца в юные годы было подобно влажному утреннему туману. Прежде чем она успела в нём разобраться, Чжао Ши уничтожил его своей тиранией и захватом. Тогдашняя радость была на три части искренней и на три части сладкой. Чувства юноши и девушки вспыхивают в одно мгновение. Они не так глубоки, но и забыть их не так-то просто. Каждая кроха этих чувств достойна того, чтобы помнить о ней.
За последние два года ей казалось, будто она вернулась в то время, когда Вэй Чиюй пришёл в её дом просить её руки. Он был для неё словно её собственная луна, освещающая её путь.
Минчжу высказалась достаточно ясно. Она не верила, что Чжао Ши не поймёт, и не боялась его разозлить. В конце концов, хуже уже не будет.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
