В момент, когда зажёгся светильник, в дверь внезапно постучали. Голос евнуха был тонким и высоким, а если прислушаться — даже резким.
— Тайзцыфэй, вы уже легли?
Минчжу безмолвно поджала губы, на мгновение задумавшись, стоит ли притвориться, будто она ничего не слышала.
Умение евнухов распознавать чужие чувства было первоклассным. Спустя мгновение он, напружив горло, тихо произнёс: — Тайзцыфэй, раб видит, что свет в вашей комнате ещё горит.
Минчжу набрала в грудь воздуха и, немного успокоившись, ответила:
— Говори, что случилось.
Евнух сказал:
— Раб пришёл к вам только потому, что у него не осталось иного выбора. Со стороны тайцзы… там ситуация очень плохая.
Император и императрица любили друг друга, поэтому во дворце не было претенденток в наложницы.
Не то чтобы совсем не находилось дворцовых служанок, желающих забраться на ложе тайцзы, однако последствия были такими, каких ни одна из них не смогла бы вынести. В сравнении с богатством и славой собственная жизнь, разумеется, была важнее.
Минчжу сказала:
— Позовите ему тайи ещё раз.
Евнух со скорбным лицом и упавшим голосом произнёс:
— Вы ведь и сами только что слышали слова тайи. Это снадобье… только вы можете его нейтрализовать.
Минчжу это совсем не радовало. Когда она о чём-то задумывалась, то по привычке подсознательно кусала губы.
Лишь когда укус становился болезненным, она приходила в себя.
Наступило долгое молчание.
Евнух продолжал настойчиво уговаривать:
— Тайзцыфэй, даже если вы сердитесь на его высочество, в таком вопросе, касающемся жизни и смерти, нельзя бросать его в беде.
Минчжу сказала:
— Найди кого-нибудь другого.
Евнух никак не ожидал, что отношения между тайцзы и тайзцыфэй испортились до такой степени. Он сказал:
— Тайзцыфэй, раб умоляет вас пойти и взглянуть. Тайцзы изначально запретил рабу рассказывать вам об этом.
Евнух был хитрым и проницательным человеком, его речь была безупречной и крайне смиренной. Он говорил так поспешно, будто небо вот-вот обрушится на землю.
Он стоял за дверью, изводя её просьбами и не умолкая ни на миг.
Минчжу не выдержала его напора. Спустя некоторое время она открыла дверь и, слегка нахмурившись, приказала:
— Веди меня туда.
Евнух подобострастно произнёс:
— Слушаюсь. Раб знал, что у тайзцыфэй самое мягкое сердце и она не захочет, чтобы тайцзы страдал.
Минчжу с серьёзным видом напустила на себя строгость:
— Если скажешь ещё хоть слово не по делу, я уйду.
Евнух благоразумно замолчал и, подняв фонарь, повёл её в покои для сна в боковом зале.
Минчжу на мгновение заколебалась перед дверью. Собравшись с духом и стиснув зубы, она толкнула створку. Скрип, раздавшийся при открытии, прозвучал резким диссонансом в тишине ночи.
В комнате не зажигали ламп, всё было погружено во мрак.
Как только Минчжу переступила порог, раздался хриплый мужской голос, звучавший глухо и сдержанно:
— Почему ты пришла? Что-то случилось?
Минчжу почувствовала густой, приторный аромат, похожий на запах цветов фотинии1.
Она нахмурилась:
— Сказали, что тебе нездоровится.
Полог скрывал лицо Чжао Ши. Сквозь слои полупрозрачных занавесей Минчжу видела лишь его холодный, суровый силуэт.
На руках Чжао Ши вздулись вены. Он с силой вцепился пятью пальцами в край кровати, так что на подушечках проступили капли крови. Подавляя неровное дыхание, он произнёс:
— Нет. Возвращайся к себе.
Минчжу хотела было уйти, но понимала, что, скорее всего, стоит ей выйти, как евнухи и служанки снова начнут её звать.
Помолчав немного, она поджала губы и спросила:
— Как ты собираешься нейтрализовать действие яда?
Чжао Ши долго молчал, и лишь спустя много времени хрипло ответил:
— У меня есть способ.
Минчжу продолжала спрашивать:
— Какой способ?
Она и сама не знала, откуда в её душе взялся этот гнев. Она сказала:
— Я слышала слова тайи. Если ты не найдёшь кого-нибудь… то не сможешь снять действие яда. Ты умереть хочешь? Если хочешь, я не стану мешать. На самом деле я думала, что тебе стоит найти девушку, которая по доброй воле поможет тебе, но они говорят, будто никто не хочет спать с тобой. Я тоже не хочу.
Чжао Ши издал несколько низких, глухих смешков. Смех оборвался, он убрал улыбку с губ и, приподняв полог кровати, посмотрел на неё глазами, налитыми кровью:
— Ты знаешь, как именно нужно нейтрализовать этот яд?
Он медленно встал. Его спина насквозь промокла от пота. Сделав шаг к ней, он невольно рассмеялся:
— Разве я не велел тебе запереть дверь и не выходить?
Не успела Минчжу ответить, как он схватил её за запястье. Ногти его побелели от того, с какой силой он сжимал её пальцы:
— Раз уж ты пришла помочь мне, то сегодня ночью уже не уйдёшь.
Глядя на него, Минчжу внезапно пожалела, что поддалась минутной слабости и прибежала его спасать.
Чжао Ши запер дверь. Изо всех сил сдерживаясь, он коснулся пальцами её лица:
— Пожалуйста, не плачь потом передо мной, хорошо?
Он не смел смотреть на её слёзы, которые словно разбивали его сердце.
Если говорить о подлости, то в эту ночь Чжао Ши и впрямь был подлецом.
Зная о её мягкосердечности, он намеренно обратил чужую уловку в свою пользу, рассчитывая на этот исход. У него не было другого пути. Если бы он не поступил так, то боялся, что до конца жизни не смог бы больше к ней приблизиться.
Чжао Ши не нужна была её ненависть, не нужно было её равнодушие или холодная вежливость ради приличий.
Он был жадным и желал её безраздельной любви.
Желал её улыбки.
Руки Чжао Ши слегка дрожали, но, к счастью, придавленная им девушка этого не заметила.
Сердце Минчжу ушло в пятки. Она в волнении сжала простыни, её лицо залилось румянцем. Отводя взгляд и стараясь казаться спокойной, она спросила:
— Кто опоил тебя этим снадобьем?
Чжао Ши слегка прикусил её ухо:
— Я не знаю.
Поначалу он и вправду не знал.
Однако он учуял, что в кубок подмешали снадобье из Западного края.
Едва почувствовав запах, он понял, что дело неладно, и всё же вино он выпил по доброй воле.
- Цветы фотинии (石楠花, shínánhuā) — в китайской литературе аромат этих цветов часто используется как эвфемизм для специфического запаха мужского семени. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
