Она полагала, что эту ночь Чжао Ши проведет в покоях той круглолицей девчушки, однако к ужину мужчина всё же явился к ней.
Облачённый в чёрное, он принёс с собой в комнату зябкий холод ночи.
Стоило кончикам пальцев Минчжу коснуться края его одежд, как она невольно отпрянула от холода.
— Вы уже ужинали? — спросила она.
— Нет, — коротко отозвался Чжао Ши.
В комнате царила тишина, залитая ровным светом свечей. В фарфоровой вазе на подоконнике стояла ветка магнолии, которую Минчжу срезала этим утром. По комнате разливался её тонкий аромат.
Они поужинали вместе, почти не обменявшись и парой слов.
Ела она совсем немного. Когда посуду унесли, Минчжу, улучив момент, пока Чжао Ши умывался, украдкой съела несколько пирожных с розой.
Чжао Ши вышел после купания, переодевшись в чистое. На его густых чёрных ресницах еще блестели капли холодной воды. Свет ламп падал на его фарфоровую кожу. Он слегка поджал тонкие губы и медленно подошел к ней. Окинув её глубоким, проницательным взглядом, он всё понял без слов:
— Опять тайком ела?
Минчжу округлила глаза и качнула головой:
— Вовсе нет.
Лёд в его глазах, застывший там на весь вечер, начал подтаивать, и настроение, казалось, немного улучшилось. Он протянул руку и кончиком пальца коснулся уголка её губ.
— Даже не вытерла толком.
Уши Минчжу покраснели. Она опустила лицо:
— Они бы испортились, если не съесть…
Чжао Ши промолчал. Едва промелькнувшая улыбка погасла, и его лицо вновь приняло привычное холодное и бесстрастное выражение.
Минчжу решила, что его дурное расположение духа вызвано неурядицами при дворе, и, не желая навлекать на себя беду, тихонько устроилась в стороне, занимаясь своими делами.
Однако Чжао Ши, судя по всему, не собирался оставлять её в покое и заставил читать и упражняться в каллиграфии.
Поначалу Минчжу усердно выводила иероглифы, но через час её запястье заныло, и она тихо попросила отдыха. Чжао Ши разрешил ей прерваться лишь после того, как она напишет ещё один свиток.
Минчжу склонила голову и сосредоточенно закончила стихотворение.
Чжао Ши взял лист, внимательно изучил его и вдруг негромко рассмеялся:
— Писать так, как ты — это тоже своего рода талант.
Минчжу уловила насмешку в его голосе и раздосадованно надулась. На этот раз, отбросив робость, она возразила:
— Пусть пишу я некрасиво, но я ведь не собираюсь зарабатывать на жизнь каллиграфией.
Чжао Ши сложил её лист.
— Сегодня я и слова не сказал о том, что это некрасиво.
Он накрыл её руку своей, склонился к самому уху и произнёс низким, бархатистым голосом:
— Ты неправильно держишь кисть, да и твёрдости в руке не хватает. Поупражняешься подольше, и почерк оформится.
Она чувствовала спиной его грудь. Мочки ушей занемели, а в голове всё немного поплыло.
Они были слишком близко.
Каллиграфия совершенно её не прельщала, к наукам и поэзии у неё просто не было дара. И почему Чжао Ши так упорно пытался сделать из неё учёную красавицу, равной которой нет в мире? Её интересовали только рукоделие и поделки.
Минчжу обернулась. Её влажные глаза в свете ламп отливали бледным цветом горного хрусталя.
— Можно мне больше не писать? — мягко спросила она. — Рука так болит.
Чжао Ши помолчал, затем прикрыл ладонью её глаза. Слово «нельзя» уже готово было сорваться с его губ.
Минчжу развела его пальцы в стороны и, задрав голову, не мигая посмотрела на него. В её взгляде было столько мольбы и желания угодить, что его холодное, жесткое сердце в мгновение ока смягчилось.
— Ладно. Завтра продолжишь.
Минчжу капризно пробормотала под нос:
— И завтра не буду.
Чжао Ши пропустил это мимо ушей, лишь усмехнулся про себя, видя, как сильно она ненавидит письмо.
Красные свечи в комнате горели всю ночь, их пламя постепенно тускнело.
Закончив омовение, Минчжу нехотя забралась в постель. По привычке она легла у самой стены, закуталась в одеяло и закрыла глаза, притворившись спящей.
Вскоре Чжао Ши лёг рядом. Его рука легла на её хрупкое плечо и развернула её к себе. Дыхание его было прохладным.
— Ты уже поправилась?
Минчжу хотела обмануть его, но не посмела.
Пальцы Чжао Ши уже скользнули к её талии. Лёгкое движение, и пояс был развязан и отброшен в сторону. Он перехватил её запястья, прижал их к подушке и какое-то время молча смотрел на неё бездонными чёрными глазами.
Затем, высвободив одну руку, он взял её же пояс и завязал ей глаза свободным узлом.
Перед Минчжу воцарилась кромешная тьма.
Она сжалась ещё сильнее. Все чувства обострились в несколько раз.
— Пожалуйста, не закрывай мне глаза, — взмолилась она. — Мне страшно.
Её голос звучал нежно и жалобно, словно мягкое лакомство, которое того и гляди рассыплется от одного прикосновения.
Чжао Ши не мог видеть эти глаза, а в этот момент не хотел даже слышать её голос. Стоило ему встретиться с ней взглядом, как в памяти всплывали слова, сказанные ею Чжао Синь.
Обыденные, но совершенно искренние слова.
Чжао Ши поцеловал её веки, затем его холодные поцелуи спустились к белизне ключиц.
Он сильнее сжал её руки, вдавливая в мягкую подушку, взгляд его потемнел. В порыве необузданной страсти его зубы прокусили нежную кожу на её шее.
Минчжу вскрикнула от боли.
Безумный огонь в глазах Чжао Ши немного поутих. Он почти ласково погладил её по голове.
— Прости.
За пологом кровати в свете красных свечей ночь тянулась до самого рассвета.
Минчжу давно так не уставала.
Никто не тревожил её сон, позволив проспать до самого полудня.
Проснулась она от сильного чувства голода.
Служанка Биин с самого утра ходила сияющая. Стоило Минчжу умыться, как девушки внесли в комнату подносы с едой.
Прихлёбывая кашу, Минчжу вдруг вспомнила о важном:
— Я ещё не пила лекарство.
— Его Высочество сказал, что гунян больше не нужно пить противозачаточный отвар, — ответила Биин.
Он действительно говорил это, но она не приняла его слова всерьёз.
Минчжу поняла, так дело не пойдёт. Она отложила ложку и посмотрела на служанку:
— Попроси, чтобы мне сварили чашу. Втайне. И не говори тайцзы.
Она всё еще надеялась уехать и выйти замуж за доброго человека.
Ей нельзя было носить под сердцем ребёнка Чжао Ши.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
