Что же касается отца Чжао Юэчань, Чжао Сюэдэ, то в последние несколько дней он получал от своего отца тайные письма. В них говорилось, что ходят слухи, будто некогда пропавший наследный принц Цинь Юньюй скрывается в Цзиньлине. Слухи были настолько подробными, что казались правдой, и Чжао Сюэдэ велели сохранять бдительность, а при обнаружении подозрительных личностей немедля их схватить. Чжао Сюэдэ принял приказ и тайно разослал людей для дознания. И стоило ему начать расследование, как и впрямь обнаружились некие паучий шелк и следы конских копыт1. О подобном следовало бы доложить наверх, но Чжао Сюэдэ как раз нуждался в служебных заслугах и боялся, что если поднимет слишком много шума, кто-то другой перехватит его славу. Будучи всего лишь гражданским чином, он не имел при себе нужных людей, а потому пребывал в нерешительности.
Его старший сын Чжао Ган за последнее время получил немало выгод от Линь Цзиньлоу, а потому сказал:
— А-де, почему бы вам не пойти к мужу старшей мэймэй? У него в руках и войско, и власть. Чем отдавать выгоду чужакам, лучше приберечь её для своей семьи. К тому же он будет обязан нашему дому.
Чжао Сюэдэ рассудил, что этот план весьма хорош. Во-первых, зять — свой человек, и ему будет неловко соперничать с тестем за заслуги. Во-вторых, до него дошли слухи, что в последнее время между супругами снова начался разлад; если это дело выгорит, Линь Цзиньлоу преисполнится благодарности, и тогда Чжао Юэчань сможет вздохнуть спокойно. В итоге он пригласил Линь Цзиньлоу для обсуждения. Тот, не долго думая, ударил себя кулаком в грудь и пообещал:
— Тесть слишком церемонится. Если мы и вправду схватим мятежника, заслуга, разумеется, будет вашей. Я лишь одолжу несколько человек, что в этом трудного?
От этих слов у Чжао Сюэдэ на душе стало легко, и он втайне похвалил Линь Цзиньлоу за прозорливость. Некоторое время они вели тайный сговор, о чем мы пока упоминать не будем.
Теперь вернемся к Чжао Юэчань. В день возвращения домой Линь Цзиньлоу влепил ей пощечину, а заодно упомянул о смерти Цин Лань, унесшей сразу две жизни. Услышав слова мужа, Чжао Юэчань поняла, что он почти наверняка догадался о правде, отчего её сердце сжалось от тревоги. Два дня она сидела, втянув голову в плечи, но заметила, что Линь Цзиньлоу не предпринимает никаких действий. Он с утра до ночи пропадал в делах, порой ночевал в военном лагере и даже на Хуамэй не обращал внимания, не говоря уже о двух служанках, недавно подаренных Линь-лаофужэнь.
Смелость Чжао Юэчань вновь окрепла, и она сказала Ин Шуан:
— Линь Цзиньлоу, даже если и знает, что он может мне сделать? Цин Лань сама упала, я её не толкала. И даже если я брала серебро семьи Линь и давала деньги под печатные расписки2, что в этом такого? Жены многих чиновников так поступают, и что-то не слышно, чтобы кого-то схватили!
Ин Шуан про себя подумала: «Найнай, другие, когда дают деньги в долг, хоть какую-то долю прибыли отдают в общую казну, вы же всё заграбастали себе! К тому же там было немало присвоенного имущества. Но самое страшное, что если из-за этого господин потянет за ниточку и выйдет на молодого господина, тайная связь раскроется. А если узнают, что вы подучили его устроить поджог, вам останется только в петлю лезть или горло резать!»
Она не посмела перечить открыто и лишь произнесла:
— Найнай всё же следует быть осторожнее. Неужели вы забыли те дни, когда из-за пропажи учетных книг не могли ни спать, ни есть?
Чжао Юэчань холодно усмехнулась:
— Семья Линь не посмеет меня тронуть. Разве ты не видишь, что воинские заслуги Линь Цзиньлоу наполовину разворовали? Я слышала, что наград от двора едва ли хватит на пособия для семей раненых и убитых воинов… Это Линь Цзиньлоу всё важничает, раздает слишком много серебра погибшим и отличившимся. Даже если хочешь покупать сердца людей, нужно ведь и силы свои соизмерять? Ну и что, что его повысили в чине, кто сейчас живет на одно жалованье?
Поговорив об этом, она велела Ин Шуан:
— Подготовь подношения, завтра на рассвете мы отправимся в храм Ганьлу жечь благовония.
Ин Шуан отозвалась, а про себя подивилась: «В последнее время найнай вдруг ударилась в веру, но при этом не читает и не переписывает сутры, и в домашнюю молельню почти не заходит. Зато повадилась ездить в храм Ганьлу, говорит, мол, молится за благополучие господина на поле боя. Лаофужэнь и старшая хозяйка только рады, говорят, пусть найнай укрепится в вере, может, нрав свой усмирит. Теперь господин вернулся, а найнай всё так же усердно ездит в храм, говорит, о ребенке просить. Вот только ни разу не видела, чтобы она била поклоны перед Гуаньинь, дарующей детей». Размышляя об этом, она наполнила два больших короба едой.
Рано утром следующего дня она вместе с Чжао Юэчань отправилась в повозке в храм Ганьлу, о чем мы пока упоминать не будем.
А теперь о Сянлань. Год подходил к концу, и в каждом доме начались хлопоты с закупками к празднику. Тётя Сун и Сун Таньчай, разумеется, остались на Новый год в поместье Линь, поэтому Сянлань вместе со служанками и невольницами прибрала всё в доме семьи Сун, сменила изображения божеств-хранителей дверей, парные надписи, фонари и заново выкрасила персиковые обереги. С имений и из лавок прислали подношения к празднику; Сянлань отобрала самое лучшее, загрузила полповозки и отправила в дом Линь, чтобы тётя Сун могла использовать это для подарков. Остальное раздала слугам и работникам, чтобы те могли ехать домой встречать Новый год, а также выдала всем в красных конвертах серебро — награду за конец месяца.
В свободное время она подсчитала на пальцах: до весенних экзаменов оставалось чуть больше месяца. Она очень беспокоилась за Сун Кэ и решила отправиться в храм, чтобы, во-первых, попросить о мире и покое в наступающем году, а во-вторых, вымолить для Сун Кэ победу на весенних экзаменах. Её наставница, монахиня Динъи, еще несколько месяцев назад уехала на юг и до сих пор не вернулась, так что Сянлань больше не ходила в обитель Цзинъюэ. Рано утром она приготовила четыре вида пирожных и четыре вида фруктов, сложила их в короба и корзины, велела запрягать повозку и вместе со стариком Ваном и его женой отправилась в храм Ганьлу жечь благовония.
Храм Ганьлу, построенный на горе, был древней обителью с более чем столетней историей, и паломников там всегда было великое множество. Когда Сянлань прибыла туда, небо едва начало светлеть, ворота обители только открылись, и людей было совсем немного. Старик Ван остался ждать у повозки, а Ван-поцзы сопровождала Сянлань. Они поклонились каждому будде и бодхисаттве в храме, Сянлань заказала таблички за здравие, попросила обереги, пожертвовала серебро на благовония и лишь после этого вышла из главного зала.
- паучий шелк и следы конских копыт (蛛丝马迹, zhūsīmǎjì) — мельчайшие улики, следы или зацепки, позволяющие раскрыть дело. ↩︎
- давать деньги под печатные расписки (放印子钱, fàng yìnzi qián) — давать деньги в долг под ростовщические, грабительские проценты. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
