Линь Цзиньлоу вернулся домой лишь на следующее утро. Цинь-ши, не находя себе места от беспокойства, поднялась еще в час Обезьяны, чтобы совершить подношение Будде и прочесть сутры. Услышав от служанки весть о возвращении сына, она поспешила в павильон Чанчунь, но велела не докладывать о своем приходе, а сама украдкой заглянула из-за ширмы. Линь Цзиньлоу даже не переоделся: он сидел на кровати, покрытый дорожной пылью, с проступившей на подбородке синей щетиной, и безучастно смотрел прямо перед собой, словно лишившись чувств. В руках он сжимал кусок ткани, в котором Цинь-ши, присмотревшись, узнала пару мужских носков.
Цинь-ши довольно долго простояла у дверей, но Линь Цзиньлоу оставался неподвижен и даже не моргал. «Дело плохо, — встревоженно подумала Цинь-ши, — он словно бесом одержим». Она поспешно вошла в комнату, осторожно присела рядом с сыном и легонько подтолкнула его:
Линь Цзиньлоу вздрогнул, будто от испуга, и растерянно посмотрел на мать:
— А-нян, почему ты пришла?
— Пришла проведать тебя, — ответила Цинь-ши, с жалостью касаясь его лица. — Где же ты пропадал всю ночь? И твой второй дядя… — Она взглянула на его осунувшееся лицо и не решилась расспрашивать дальше, а уж тем более упоминать Сянлань. — Вели служанкам принести воды, умойся и ложись поспать.
Видя, что Линь Цзиньлоу молчит, она сама распорядилась о прислуживании.
Вскоре служанки внесли серебряный таз. Цинь-ши собственноручно отжала полотенце и вытерла сыну лицо, а Линь Цзиньлоу покорно, не проронив ни слова, позволял ей делать всё, что нужно. Когда она хотела протереть ему руки, то заметила зажатые в них носки.
— Зачем ты держишь это в руках?.. Ой, да они же еще не закончены, к чему они тебе?
Линь Цзиньлоу наконец пришел в себя.
— Это Сянлань шила для меня, — он вдруг улыбнулся. — А-нян, ты и представить не можешь, как трудно раньше было заставить её сделать для меня хоть что-нибудь. Приходилось и лицо терять, и пугать, и умолять, а она всё равно ворчала и знать меня не хотела. С трудом выпросил у неё кошелек, так она и тот сшила кое-как, до смерти меня разозлив. Потом понемногу стало лучше: что ни попрошу — всё исполняла. А теперь посмотри на эти носки — я и слова не сказал, а она увидела, что сезон сменился, и сама принялась за работу. Разве она не удивительно заботливая?
Цинь-ши остолбенела и долго не могла вымолвить ни слова.
— А, ну… да, и впрямь заботливая… — пробормотала она, подумав про себя, что её старший сын словно ищет страданий: сколько женщин наперебой подносили ему одежду и обувь, а он и взгляда на них не бросал. Зато ради одной-единственной готов был бесстыдно выпрашивать обычную пару носков, а получив их, сиял от счастья.
— Вот именно, она проста душой и не из тех, кто льстит или заискивает, чтобы обмануть. Если она заботится, то делает это от самого сердца, — Линь Цзиньлоу опустил голову, глядя на носки, и медленно разгладил пальцами складки на ткани. — И куда только эта глупышка делась, почему же её нигде не найти… Эти носки всё еще ждут, когда она вернётся и доделает их…
У Цинь-ши защемило в носу от этих слов, но она не посмела плакать при сыне, боясь бередить его раны. Она поспешно положила полотенце на стол и, переведя дух, спросила:
— Ты, должно быть, проголодался? На кухне на малом огне томятся твои любимые блюда, может, поешь сначала?
Не успела она договорить, как Шу Жань доложила снаружи:
— Старый господин и господин просят старшего господина пройти в кабинет.
Услышав это, Линь Цзиньлоу поднялся, собираясь уходить.
— Ты трудился всю ночь напролет, — попыталась остановить его Цинь-ши. — Поешь немного, вздремни, а дела в кабинете подождут.
Линь Цзиньлоу покачал головой:
— Вчера вечером второй дядя чуть жизни не лишился, его на носилках принесли. Я должен дать объяснения дедушке и отцу.
Сказав это, он вышел.
В зале Юши уже ждали Линь Чжаосян и Линь Чанчжэн. Линь Цзиньлоу совершил положенные поклоны и рассказал о ранении Линь Чанминя, не упомянув, однако, о том, что тот сговорился с речными разбойниками, желая лишить его жизни. Он лишь вскользь заметил, что второй дядя вместе с ним участвовал в поимке бандитов и в схватке получил рану в шею. Линь Чжаосян не на шутку огорчился и некоторое время пребывал в глубокой печали. Лишь выйдя из зала, Линь Цзиньлоу поведал отцу истинное положение дел. Линь Чанчжэн от изумления лишился дара речи, а затем пришел в ярость:
— Этот предатель, что «ест из одной миски, а скребет наружу»2! Как он посмел!.. — Он поспешно оглядел сына. — Ты сам-то не ранен?
Линь Цзиньлоу, изможденный до предела, нетерпеливо махнул рукой:
— Отец, мне нужно идти искать человека, я отправляюсь.
С этими словами он направился к выходу.
Видя его холодность, Линь Чанчжэн понял, что на сердце у сына всё еще лежит тяжкий груз обиды. Лицо господина помрачнело, он хотел было окликнуть сына, но, взглянув на его изнуренный вид, лишь шевельнул губами, так ничего и не сказав.
Линь Цзиньлоу прошел в передний кабинет и начал отдавать приказы. Он разослал на поиски всех способных двигаться людей, велел распространить весть по всему городу и пообещал огромную награду, так что представители «трех учений и девяти школ»1 всполошились и принялись искать повсюду. В какой-то момент вошла Шу Жань с чашкой крепкого чая. Линь Цзиньлоу с силой потер лицо, схватил со стола хлыст и уже собирался снова уходить, как вдруг вбежал Цзисян:
— Старший господин, Бао-эр вернулся!
Линь Цзиньлоу вздрогнул всем телом.
— Где он? — не дожидаясь ответа, он оттолкнул Цзисяна и бросился к дверям. Бао-эр стоял у входа, смиренно опустив руки, и при виде господина тут же пал на колени. Линь Цзиньлоу огляделся по сторонам и спросил: — Где Сянлань?
Бао-эр, запинаясь, проговорил:
— Госпожа Сянлань… она… она… не пришла.
— Где она?
— Ничтожный… ничтожный не знает…
— Что?!
Бао-эр украдкой взглянул на Линь Цзиньлоу и тут же снова низко склонил голову.
На самом деле этот Бао-эр был младшим братом Ин-гэ. Сначала его звали Чжао-эр, но из-за того, что имя его нарушало запрет на созвучие с именем Линь Чжаосяна, его переименовали. Благодаря своему сметливому нраву и умению приспосабливаться к обстоятельствам он приглянулся Линь Чанминю, который обычно брал его с собой править повозкой или водить коня.
- «Три учения и девять школ» (三教九流, sānjiào jiǔliú) — фразеологизм, обозначающий людей из самых разных слоев общества и всевозможных профессий, как почтенных, так и сомнительных. ↩︎
- «Есть из одной миски и скрести наружу» (吃里扒外, chī lǐ pá wài) — образное выражение, описывающее человека, который пользуется благами семьи или господина, но при этом тайно действует в интересах посторонних. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
