Отравленный чай.
Услышав эти слова, Чу Чжао подняла свою чашку и сделала глоток.
— Се-сань-гунцзы мне не верит? — улыбнулась она.
Се Яньфан тоже улыбнулся.
— Дело не в вере или неверии. Даже между отцом и сыном или мужем и женой в подобных обстоятельствах должна быть настороженность. — Он посмотрел на чайник. — В одном и том же чайнике вода не обязательно одинаковая.
Чу Чжао медленно допила чай и, глядя на чайник, пробормотала:
— Тогда я этого не знала.
В той жизни она делила с Сяо Сюнем и пищу, и кров, и ей в голову не приходило хоть в чём-то его опасаться. Так продолжалось до тех пор, пока она раз за разом не выпивала отравленный чай, налитый его собственной рукой, пока её тело не ослабло, пока она не потеряла ребёнка, и пока, наконец, ей не поднесли последнюю чашу с ядовитым вином, которое уже никто не пытался скрыть.
Она и представить не могла, что в этой жизни сама найдёт подобное средство в дворцовых покоях, чтобы использовать против другого человека.
— Это не совсем яд, — произнесла она, глядя на Се Яньфана. — Это снадобье, которое заставляет человека на время погрузиться в глубокий сон.
Се Яньфан издал короткий звук:
— О, так вот оно что.
Сяомань, стоявшая за спиной Чу Чжао, чувствовала, как потеют ладони, но в душе её царило смятение. С того момента, как Се Яньфан сказал, что она хочет убить Чжун Чжанжуна, Сяомань была готова к нападению. Однако до сих пор один из них спокойно указывал на то, что в чай подмешан яд, а другая объясняла, что это за яд, и атмосфера при этом оставалась мирной.
Схватки в столице и впрямь отличались от сражений на поле боя.
Сяомань казалось, что здесь было куда страшнее.
— Няннян не нужно так поступать. Если чего-то от меня хотите — скажите прямо, — искренне произнёс Се Яньфан.
Тогда Чу Чжао ответила столь же откровенно:
— Я уже спрашивала тебя: ради спокойствия императорского двора могут ли родственники императрицы по женской линии не занимать государственных должностей? Ты ответил, что могут.
Се Яньфан кивнул:
— Разумеется. Не только я не буду служить, я могу гарантировать, что ни один человек из рода Се не станет чиновником.
Чу Чжао некоторое время смотрела на него, а затем покачала головой:
— Теперь я понимаю, что род Се на самом деле не имеет значения. Неважно, будут они служить или нет. Ключевая фигура — это ты, поэтому я хочу, чтобы ты исчез.
— Исчез? — с интересом переспросил Се Яньфан. — И как же мне исчезнуть?
— Я не отпущу тебя на свободу, но и не позволю оставаться при дворе, — так же прямо ответила Чу Чжао. — Я намерена запереть тебя, полностью отрезав от мира.
Се Яньфан посмотрел на неё и усмехнулся:
— Отрезать от мира? — Он помолчал и добавил: — Лучший способ заставить человека исчезнуть — это убить его.
Чу Чжао покачала головой:
— Се-сань-гунцзы, я не убью тебя. Я не перейду реку и не снесу мост1, не забуду о благодеяниях и не предам справедливость2. Ты оказал мне и А-Юю великую милость, поддержав нас. Но ты слишком опасен. Тебе нельзя больше помыкать делами и людьми Великой Ся. Поэтому я тебя запру. По крайней мере, ты не должен появляться до тех пор, пока А-Юй не станет истинным императором.
Се Яньфан проговорил:
— Полагаю, я только что ясно выразился: я не представляю угрозы ни для тебя, ни для А-Юя…
— Нет, представляешь, — прервала его Чу Чжао. — Се-сань-гунцзы, твоя главная опасность в том, что ты превращаешь меня и А-Юя в тех, кем ты хочешь нас видеть.
Се Яньфан посмотрел на неё и на мгновение умолк.
— Всё, что ты делаешь — ради тех императора и императрицы, которые нужны тебе, а не ради нас с А-Юем, — продолжала Чу Чжао. — Мы с А-Юем хотим и будем только самими собой.
Се Яньфан возразил:
— Я не запрещаю вам быть собой. Просто некоторые вещи вам самим делать неудобно, поэтому их делаю я.
Чу Чжао покачала головой:
— Если это наши дела, то не бывает «неудобно». Нам не нужно, чтобы кто-то делал их за нас. К тому же, никто не может нас заменить.
Се Яньфан промолчал.
Его молчание заставило воздух в палатке застыть. Сяомань казалось, что у неё перехватило дыхание.
— Хорошо.
В этот удушающий момент Се Яньфан кивнул.
— Я готов уступить дорогу императрице.
Чу Чжао посмотрела на него и сказала:
— Благодарю, Се-сань-гунцзы.
Се Яньфан снова взглянул на чашку в руке и вдруг с улыбкой спросил:
— Значит, мне больше не нужно это пить?
Чу Чжао тоже улыбнулась:
— Не нужно. Мы обо всём договорились.
— А если бы я не заметил и выпил? — снова с улыбкой поинтересовался Се Яньфан. — Тогда няннян не пришлось бы тратить столько слов.
Если бы это сказал кто-то другой, слова прозвучали бы как допрос или насмешка, но в устах Се Яньфана они воспринимались как шутка.
— Если бы ты выпил, я бы подождала, пока ты проснёшься, и сказала бы то же самое, — без тени смущения серьёзно ответила Чу Чжао. — Изменился бы только порядок действий.
Се Яньфан со смешком поставил чашку.
— Что она собирается делать?
Услышав рассказ Се Яньфана, Ду Ци, ожидавший в палатке, яростно сверкнул глазами.
— Собирается схватить вас, гунцзы?
— Запереть, — поправил его Се Яньфан.
У гунцзы ещё оставалось настроение шутить. Лицо Ду Ци потемнело:
— Я так и знал, что она что-то замышляет. Цай-бо говорил: раз она осмелилась взяться за род Вэй, значит, готовит удар против гунцзы. — Он холодно ухмыльнулся. — Посмотрел бы я, как она собралась хватать гунцзы.
— Всё охотничье угодье окружено войсками, кольцо за кольцом, — произнёс Се Яньфан. — Первый круг — запретная стража внутреннего дворца, второй — Гунвэйсы, а снаружи стоят силы столичного гарнизона. Меня привезли сюда под конвоем. В этот самый миг наша палатка взята в плотное кольцо, и никто не может к нам приблизиться.
Ду Ци равнодушно бросил:
— И что с того?
— Я знаю, что это пустяки, — Се Яньфан махнул рукой. — Не бери в голову. Сейчас она сердится и опасается меня, так пусть поступает, как ей вздумается.
Ду Ци возразил:
— Гунцзы, разве это называется «как вздумается»? У неё появилось желание убить нас. Это называется «разгрузив жернова, зарезать осла»3.
Се Яньфан ответил:
— Императрица, разумеется, вольна желать чьей угодно смерти. Я всё ждал, когда она выйдет на мой след, и мне было любопытно, как она поступит. — С этими словами он кивнул: — Неплохо, весьма неплохо. Она справилась очень хорошо.
Ду Ци пожал плечами:
— Гунцзы, вы её ещё и хвалите? Неужели вы будете рады, если она вас убьёт? — Он не удержался от ворчания: — Был бы здесь Цай-бо, он бы точно принялся читать нотации.
Впрочем, спешить не стоило — Цай-бо скоро и сам обо всём узнает.
Услышав его слова, Се Яньфан перестал улыбаться и задумчиво произнёс:
— Всё же она действует не совсем так, как действовал бы я.
Если бы это был он, чай не усыплял бы человека, а убивал на месте. Он бы не стал запирать живого врага, он бы зарыл покойника в землю.
— Няннян жаль меня убивать.
Впрочем, и в этом она походила на него. Ведь ему тоже было жаль убивать её.
При этой мысли он невольно улыбнулся.
Они и впрямь были одинаковыми.
— И это ты называешь «убеждением»?
В палатке императрицы Сяомань, вопреки обыкновению, схватила Чу Чжао за руку и гневно спросила:
— Сначала подсыпать яд, а потом заявить человеку в лицо, что собираешься его запереть.
Разве подобные вещи называют убеждением?
Думала ли она о том, что чувствовала Сяомань, находясь там!
Чу Чжао улыбнулась:
— Именно убеждение. Видишь, в итоге я его убедила.
Сяомань во все глаза уставилась на неё.
— Се-сань-гунцзы — человек умный. С ним нужно говорить прямо и решительно, — тихо произнесла Чу Чжао, сжимая её руку.
Сяомань с сомнением спросила:
— Он настолько умен и силён, и ты вправду думаешь, что он вот так просто позволил себя убедить и покорно даст себя запереть?
Чу Чжао ответила:
— Он поддался не моему убеждению, а своему собственному. Он слишком умен и слишком уверен в себе. Убедить его может только он сам. На самом деле он ни во что меня не ставит.
Ничего не понимая, Сяомань потерла лоб:
— И что же делать дальше? Если он передумает и не захочет больше сидеть под замком, он в любой момент может нарушить уговор.
Чу Чжао посмотрела на сгущающиеся сумерки и произнесла:
— Я должна сделать так, чтобы он не смог передумать прежде, чем ему этого захочется.
На окутанную сумерками столицу внезапно обрушились отряды воинов. Городские ворота захлопнулись. К счастью, всадники, мчавшиеся по улицам, выкрикивали: «Схватить силянских шпионов! Посторонним разойтись!», что немного уняло тревогу горожан.
Ловят шпионов Силяна! Люди невольно принялись обсуждать: кто же оказался предателем?
Войска рассредоточились по городу, а затем стянулись к двум усадьбам.
Во внутренних покоях семьи Се только что зажгли светильники, и дом сиял огнями. Однако на этот раз люди в нём не предавались веселью с песнями и танцами — на их лицах застыло выражение крайнего изумления.
— Шпионы государства Силян? Наш род Се? — Се-ци-е стоял под карнизом крыши. Оправившись от изумления, он расхохотался. — Этот предлог императрицы слишком уж неубедителен. Мы ведь родственники по женской линии, единственная родня императора. Предъяви ты хоть обвинение в коррупции, это и то звучало бы для всех весомее.
А в это время в усадьбе Лян помимо потрясения царило смятение. Род Лян проходил через это во второй раз — как это могло повториться так скоро? Домочадцы в суматохе метались повсюду, и со всех сторон доносились крики:
— Что происходит?
— С чего бы нам быть шпионами?
— У нашего рода Лян есть заслуги!
— Это личная месть императрицы!
Среди всеобщего ужаса лицо Лян Цяна оставалось спокойным, но его опущенные руки были крепко сжаты.
Значит, хоть он и ничего не говорил, императрица на самом деле всё узнала.
Сможет ли императрица победить на этот раз?
- Перейти реку и снести мост (过河拆桥, guò hé chāi qiáo) — избавиться от того, кто помог, как только миновала нужда. ↩︎
- Забыть о благодеяниях и предать справедливость (忘恩负义, wàng ēn fù yì) — проявлять крайнюю неблагодарность. ↩︎
- Разгрузить жернова и зарезать осла (卸磨杀驴, xiè mò shā lǘ) — безжалостно избавиться от того, кто приносил пользу, когда в нём отпала необходимость. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
