Перед ним стояла она сама, императрица. Император был ещё мал, и можно было сказать, что она — самый могущественный человек в Поднебесной. Однако Лян Цян в разговоре с ней предпочёл промолчать. Почему?
Да почему же ещё — потому что тот человек и был самым сильным.
По сравнению с ним она, эта императрица, была никем.
Род Вэй из округа Ханьцзюнь вёл себя так же. Даже когда им сообщили, что истина раскрыта, они лишь с презрением предложили ей хорошенько подумать.
Почему род Вэй ни во что её не ставил? Потому что в их глазах по-настоящему значимым был лишь тот человек.
Чу Чжао тяжело вздохнула и закрыла лицо руками.
— Но даже если я это знаю, что с того? Я не могу оставить тебя, ведь без тебя я бы никогда не зашла так далеко.
— Поэтому я заставляю себя не думать о том, что ты делаешь. Мне достаточно видеть результат.
— На самом деле, я тоже не святая, и уж точно не образец беспристрастности и бескорыстия.
Глядя на девушку, которая в муке привалилась к столику для отдыха, Се Яньфан с лёгким бессилием промолвил:
— Ты слишком много думаешь. Я уже говорил раньше и повторяю снова: ты заслужила всё это сама. Проще говоря, сначала появилась ты, а затем я. Именно А-Чжао-сяоцзе предстала предо мной и позволила увидеть…
Он посмотрел на Чу Чжао.
— Я помогаю тебе по доброй воле.
Чу Чжао разомкнула ладони и взглянула на него сквозь щели между пальцами.
— Я вижу чистоту в твоих глазах, Се-сань-гунцзы, и верю, что твои слова правдивы, — сказала она. — Именно поэтому я в замешательстве.
…
Замешательство. Чу Чжао уже не первый раз говорила ему об этом. Се Яньфан вспомнил, как тогда, когда они ловили рыбу в Императорском саду, она смотрела на него и произнесла те же слова.
Значит, дело было не в роде Вэй из округа Ханьцзюнь.
— Все эти годы я наблюдала. Я видела, что ты искренне почитаешь Сяо Юя как императора — преданно и открыто, без раболепия, но и без высокомерия, в тебе нет ни капли заносчивости.
— Но при этом ты ведёшь дела с Силяном и даже управляешь их войсками, заставляя их нападать на города Великой Ся и захватывать её земли, обрекая воинов и народ Великой Ся на смерть.
— Я видела и твою помощь мне. Как бы я ни смотрела, я вижу твою искренность, в которой не могу найти ни следа фальши.
— Но в то же время ты сеешь раздор между мной и моими близкими, подсылаешь людей, чтобы отобрать командование войсками у тех, кому я доверяю, и даже лишаешь их жизней.
Чу Чжао посмотрела на гунцзы перед собой и покачала головой.
— Я в глубоком замешательстве, Се-сань-гунцзы. Что именно ты делаешь? Какова твоя истинная цель?
Се Яньфан посмотрел на неё и ответил:
— От начала и до конца у меня было лишь одно желание, ради которого я делаю всё: я хочу, чтобы А-Юй стал великим императором, чьё имя прогремит в веках. Но, А-Чжао-сяоцзе, император — это ещё не вся Великая Ся.
Император — это не Великая Ся? Чу Чжао оторопела.
— Император — это Поднебесная, или, как говорится, «одинокий человек»1.
Императору нужно, чтобы всё в этом мире — каждая вещь и каждое существо — служило ему.
Чу Чжао задумчиво произнесла:
— Значит, ты защищаешь А-Юя именно как императора, а не народ Великой Ся. И потому…
— И потому не нужно ограничивать себя тем, свои это или чужие, — подхватил Се Яньфан. — Если их можно использовать ради моей цели, то почему бы этого не сделать? Будь то силянцы или люди Великой Ся — если они полезны, их нужно использовать.
Чу Чжао посмотрела на него со сложным выражением лица:
— Эти твои мысли, Се-сань-гунцзы…
Она словно не могла подобрать слов.
— Пусть мои мысли и звучат недостойно, но такова истина, — тихо сказал Се Яньфан. — Я не намерен наносить оскорбление, но если бы не силянцы, если бы не гибель подданных Великой Ся, твой отец не смог бы пригодиться покойному императору и, возможно, всю жизнь оставался бы лишь заурядным воином.
Лицо Чу Чжао слегка изменилось, но прежде чем она успела заговорить, Се Яньфан продолжил:
— Я знаю, что убеждением генерала Чу Линя было: «Пусть бы все люди в мире не знали болезней, и не беда, если лекарства на полках покроются пылью»2.
Он посмотрел на Чу Чжао.
— Но мы сейчас говорим не о помыслах, а о реальности.
Чу Чжао промолчала.
Се Яньфан перевёл взгляд на подножие склона. Охота на оленей здесь уже закончилась, а неподалёку послышались крики диких гусей — их выпустили, и императору пора было приступать к охоте на них.
— Я понимаю, что в этом мире есть добро и зло, есть свои истины. Но А-Юй родился в такое время, и я встретил его именно в таких обстоятельствах, — произнёс он. — Таково время, такова судьба.
— Судьба… — тихо вздохнула Чу Чжао. — Значит, и моя встреча с тобой, Се-сань-гунцзы — это тоже судьба.
В той жизни встреча с Се Яньфаном была судьбой Сяо Сюня и Дэн И, а её уделом была встреча с Сяо Сюнем. В этой жизни она изменила судьбу Сяо Сюня, и теперь ей приходится самой противостоять Се Яньфану.
Услышав это, Се Яньфан улыбнулся.
— Я знаю: сколько бы я ни повторял, что поступаю так ради тебя, боль от последствий этих дел ложится на плечи А-Чжао-сяоцзе. — Он запнулся и покачал головой. — К тому же я не могу утверждать, что делаю это ради тебя. Это лишь моё дело. Даже если я разъясню А-Чжао-сяоцзе все доводы и разберу все выгоды и риски, ты бы никогда не поступила так же.
Чу Чжао посмотрела на него и невольно усмехнулась:
— Ты всё знаешь, Се-сань-гунцзы, всё понимаешь.
— И сам же за всё ответил, верно? — с улыбкой подхватил Се Яньфан.
Чу Чжао промолчала.
Се Яньфан:
— Говоря всё это, я не оправдываюсь — мне не нужны оправдания.
Он посмотрел на Чу Чжао.
— Я лишь хочу избавить А-Чжао-сяоцзе от одного сомнения. Ты и А-Юй — те император и императрица, которых я намерен защищать. И это не подлежит сомнению.
Чу Чжао пристально посмотрела на него, словно пытаясь проникнуть в самую глубину его души, и ответила:
— Я верю.
С этими словами она допила чай, который Се Яньфан подал ей ранее, и снова наполнила две пиалы.
— Се-дажэнь, прошу, угощайся, — сказала она.
Се Яньфан протянул руку и взял пиалу. Глядя на мерцающую гладь напитка, он произнёс:
— Но императрица всё же подносит мне чашу с отравленным чаем.
- Одинокий человек (孤家寡人, gū jiā guǎ rén) — древний эпитет, который китайские правители использовали в качестве самоназвания, подчёркивая своё уникальное и обособленное положение. ↩︎
- Пусть бы все люди в мире не знали болезней, и не беда, если лекарства на полках покроются пылью (但愿世间人无病，何惜架上药生尘, dàn yuàn shìjiān rén wú bìng, hé xī jià shàng yào shēng chén) — традиционное изречение, часто встречавшееся на вывесках старых китайских аптек. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
