Повозка мчалась сквозь густую тьму ночи; дороги было не разглядеть, и тряска становилась всё сильнее.
Чу Тан сидела внутри, слушая всхлипы матери.
— А-Тан, куда нас везут? В академию, где твои братья? — спросила Цзян-ши. — Сейчас не лучшее время для поездок. Разве не говорят, что снаружи началась битва? Оставаться в доме рода Чжоу было куда безопаснее.
Чу Тан подумала, что сейчас не просто «не лучшее время» — место, куда они направлялись, было куда страшнее.
Она прижала руку к груди, чтобы сердце не выскочило от бешеной скачки, и вспомнила вести, принесённые Сяоту. Её разбудили посреди ночи, и, выслушав Сяоту, она отвесила себе пощёчину, чтобы убедиться, что всё это не сон.
— Она что, с ума сошла? — спросила она тогда. — Это же на верную смерть, как я справлюсь? Я всего лишь слабая женщина!
Сяоту лишь хихикнула:
— А-Чжао-цзецзе сказала, что если ты можешь, значит, сможешь. — Она потянула её за собой, подгоняя: — Скорее, идём, идём.
Если бы она и не захотела уходить, что бы это изменило? Ей не дано было решать, идти или нет и куда именно — это решали верные слуги, эти старики и женщины, что её окружали.
Чу Тан всегда умела подчиняться обстоятельствам. Хотя в душе она содрогалась от ужаса, она тут же послушно собрала вещи и успокоила родителей.
Однако оказавшись в повозке и думая о том, что предстоит сделать, Чу Тан не стала больше ничего скрывать.
— Императорский двор и Чжуншань-ван начали войну. За наши головы назначена награда.
— И дело не в том, что случилось с Чу Чжао или дядей, а в том, что вскрылись старые дела отца.
Цзян-ши застыла в оцепенении, а Чу Лань, всё это время притворявшийся непонимающим, больше не мог сдерживаться и заголосил:
— Меня заставили! К тому же я ровным счётом ничего не сделал!..
Какая несправедливость!
Цзян-ши, дрожа от страха и непонимания, принялась расспрашивать мужа. Узнав о том, что произошло тогда, она едва не лишилась чувств.
— О небо, нам конец!
Только теперь они поняли, почему Чу Чжао, став императрицей, ни разу не упомянула о них и даже не пожелала видеть. Оказалось, больше полугода их продержали под домашним арестом, и это вовсе не было желанием скрывать свой блеск и пребывать в тени.
От осознания этого в сердце Цзян-ши вспыхнула обида.
— Она сама сбежала к пограничным войскам, почему же не забрала нас? Оставила нас в столице на верную смерть!
Чу Тан зажала матери рот, не давая сказать лишнего — слуги снаружи были людьми суровыми.
— Мы и не рассчитываем на неё, — отрезала она. — Мои сестрицы помогут мне, а я отвезу вас в безопасное место.
Цзян-ши обняла дочь:
— А-Тан, сколько же ты вынесла страданий, сколько страха и тяжких трудов выпало на твою долю.
Чу Тан обняла мать в ответ, глядя на Чу Ланя:
— Для дочери это не было тяжким трудом, теперь же всё зависит от отца.
Зависит от него?
Цзян-ши и Чу Лань опешили.
— А-Тан, твой отец выживал лишь благодаря тому, что прикидывался дураком и разыгрывал безумие, — Чу Лань закрыл лицо руками и зарыдал. — На что тут можно положиться? Твой дядя и Чжуншань-ван-шицзы втянули меня в эту беду, пришедшую ниоткуда.
Обо всём, что совершил Чу Линь, в семье никто не ведал; его не было в столице, и потому Чжуншань-ван-шицзы вцепился в его старшего брата, прибегнув к угрозам. Тот, не сделав ничего дурного, и впрямь пострадал без вины.
— Нет, отец, именно потому, что ты пострадал, тебе и надлежит потребовать справедливости, — проговорила Чу Тан.
Чу Лань уставился на неё:
— У кого же я её потребую?
Чу Тан придвинулась ближе и схватила его за руку. В полумраке повозки её глаза ярко блестели.
— Разумеется, у Чжуншань-ван-шицзы, Сяо Сюня.
Чу Лань пришёл в ужас:
— А-Тан, какая же это справедливость? Ты же посылаешь своего отца на верную смерть!
Утренний свет разлился по небосклону. На земле ранней весной не было видно зелёной травы — дёрн был втоптан в грязь бесчисленными ногами. Повсюду бежали люди: старики и дети, мужчины и женщины. Взрослые кричали, дети плакали, повозки и лошади сталкивались в общей суматохе.
Позади них, точно чёрная туча, надвигались отряды тяжёлой конницы, постепенно поглощая утренний свет.
Перед бегущей толпой тоже показалось войско; воины стояли неподвижно, густым лесом.
Завидев этих солдат, люди бросились к ним, точно к спасителям.
— Без приказа не продвигаться, немедленно отступайте! — в унисон прокричала чёрная стена на той стороне. — Иначе — казнь без пощады!
Отступать? Но куда? Крики становились всё громче и отчаяннее, люди оглядывались назад.
С тыла тоже доносились слаженные выкрики:
— Чжуншань-ван защищает императорский двор и направляется в столицу на аудиенцию! Всяк, кто преградит путь, — прочь! Немедля с дороги!
С дороги? Но куда деться? Конский топот гремел, точно рокот волн, готовых вот-вот поглотить людей.
Сяо Сюнь посреди этого бушующего моря, облачённый в белоснежное, точно нефрит, парадное одеяние шицзы, слегка взмахнул рукой и произнёс:
— Разите.
С этим приказом воины вскинули щиты, направили копья вперёд, и те блеснули холодным светом.
В тот же миг впереди, под звук горна, чёрная стена тоже выставила щиты, лучники опустились на одно колено, и тысячи стрел взмыли в воздух.
Мгновение — и мир поглотил дождь из стрел и блеск клинков. Всё окрасилось в кроваво-красный.
Февральский весенний ветер бил в лицо, точно нож.
Сам воздух, казалось, пропах сталью.
Запах ржавчины.
Запах крови.
Чу Чжао не стала повязывать шарф, чтобы укрыться от холода и этого смрада. Она придержала коня, глядя на лежащие у дороги тела. Это были двое стариков; рядом валялись узлы с вещами. Кровь под ними уже успела запечься.
— Возможно, на них напали грабители, а не солдаты, — не удержался Дин Дачуй.
Узлы явно были перерыты, одежду на стариках тоже обыскали. Обуви на ногах не было, но носки остались чистыми — не похоже, чтобы они потеряли туфли во время бегства, скорее, их сняли уже с мёртвых.
— И в этом тоже виновата война, — произнесла Чу Чжао. Если бы не военная смута, старики ни за что не покинули бы родной дом с пожитками, чтобы погибнуть в пути.
Чу Чжао огляделась. Впереди виднелась деревня, но оттуда не поднимался дым очагов, не было слышно ни лая собак, ни крика петухов. На полях тоже не было видно работающих крестьян.
Спереди прискакал дозорный:
— В деревне… не осталось живых.
Значит, там одни мертвецы. Чу Чжао крепче сжала поводья. Хотя на полях сражений в пограничном округе она видела немало ужасающих картин, там из-за подготовки к войне вовремя отдавали приказ укреплять стены и очищать поля, и жителей успевали укрыть.
Массовая гибель гражданских случалась лишь при падении города.
Теперь же, когда удельные князья и императорский двор внезапно начали войну внутри страны, люди оказались захвачены врасплох — по обе стороны стояли воины Великой Ся.
Столкновение двух армий могло стереть с лица земли целую деревню.
Стихийный раскол гарнизона внутри города на два лагеря мгновенно превращал в руины половину кварталов.
— Скорее вперёд, — скомандовала Чу Чжао. Она не могла остаться, чтобы похоронить крестьян — ей нужно было остановить новые убийства.
Она помчалась вперёд, Дин Дачуй со своим отрядом последовал за ней, высоко подняв фениксовое знамя императрицы. Теперь их войско было внушительным: впереди сновали дозорные и авангард, позади стройными рядами шли конница и пехота.
После полудня навстречу им вылетела всадница — впереди всех скакала девушка.
— Сяомань прибыла! — радостно воскликнул А-Лэ и пришпорил коня, чтобы встретить её.
Но Сяомань, даже не взглянув на него, пронеслась мимо и осадила коня перед Чу Чжао.
— Округ Чжуншань окружён, — доложила она. — Войск в округе Чжуншань примерно столько же, сколько у нас.
Следом за ней прискакал Лао Бай:
— При штурме окружного города наши шансы на победу — пятьдесят на пятьдесят.
Даже если они не возьмут город, это заставит Чжуншань-вана отозвать часть сил для подкрепления, что поможет облегчить положение столицы.
Чу Чжао покачала головой:
— Пятьдесят процентов успеха — этого недостаточно, чтобы пошатнуть Чжуншань-вана.
— Что же тогда делать? — Лао Бай хотел предложить собрать ещё войск, но Чу Чжао уже проехала мимо них.
— Я отправляюсь на передовую, — громко объявила она.
Императрица лично пойдёт на штурм? Неужто она одна стоит десятерых?
Сяомань скривила губы и последовала за ней.
На улицах окружного города Чжуншань беспрестанно скакали всадники, выкрикивая, что армия императорского двора осадила город, и приказывая жителям крепко запереть двери.
Люди, прятавшиеся в своих домах, пребывали в тревоге и бессилии. Им было уже всё равно, кто с кем воюет, на чьей стороне правда, а на чьей — жестокость. Если начнётся битва, страдать придётся им.
Война, казавшаяся когда-то далёкой, внезапно пришла в их дома.
Нашлись, впрочем, и мудрецы, что со вздохом говорили:
— Именно из-за той далёкой войны всё и случилось. Чжуншань-ван с того самого дня, как прибыл сюда, только и ждал возможности вернуться в столицу.
И вот час настал: кончина прежнего императора, вторжение Силиана, внутренние тревоги и внешние напасти — кто теперь помешает ему проложить мечом путь обратно?
У Чжуншань-вана хромая нога, но не сердце.
Но были и те, кто роптал:
— Это и ошибка покойного императора. Разве можно было позволять ребёнку наследовать трон? Императором должен был стать Чжуншань-ван. Чжуншань-ван — родной брат покойного императора, и по знатности рода, и по возрасту он подходит больше всех.
Случись это раньше, не пришлось бы сейчас воевать.
Кое-кто договорился до того, что и Силиан-ван не осмелился бы напасть: будь императором такой человек, как Чжуншань-ван, в государстве царило бы спокойствие, и разве Силиан-вану хватило бы духу идти войной?
Но что бы сейчас ни говорили, войны уже не избежать, и в череде осад и оборон им не миновать участи прудовой рыбы1.
Ни атмосфера в городе, ни толки простого люда Чжуншань-вана не заботили.
Раз уж война началась, можно будет всех успокоить, когда она закончится. Когда он станет императором, его слово станет законом, и что бы он ни сделал, народ будет преисполнен глубочайшей благодарности.
Что же до того, что императорские войска осадили город, а императрица лично прибыла на передовую, это его тоже не волновало. Он даже шутил с окружавшими его военачальниками:
— Если бы А-Сюнь в столице узнал, что я могу сразиться с Чу Хоу, он бы с ума сошёл от зависти.
Военачальники были его доверенными людьми и знали о прошлом Сяо Сюня и девицы из рода Чу. Кто-то усмехнулся, а кто-то холодно бросил:
— Девица из рода Чу приложила неимоверные усилия, чтобы стать императрицей, в этот раз я, ваш подчинённый, преподам ей урок.
Чжуншань-ван громко расхохотался и уже собирался выкрикнуть «хорошо», как в двери поспешно вошёл человек и доложил:
— Ван-е, Чу Хоу говорит, что хочет с вами побеседовать.
Побеседовать?
Неужели она не собирается сразу штурмовать город?
— Это у неё проснулось самосознание, она понимает: начни она бой — выгоды не видать.
— Поистине смешно, в такой-то момент — и беседовать? Что из этого выйдет?
— Возможно, она пришла, чтобы сдаться.
— Тогда и беседовать не о чем. Пусть разворачивается и идёт на подмогу шицзы, берёт столицу, а вот тогда уже и побеседуем.
— Да и тогда говорить будет не о чем. О чём толковать? Неужели она всё ещё хочет стать женой шицзы? Поздно!
В зале поднялся шум, слышались бесконечные насмешки и сарказм.
Чжуншань-ван с улыбкой слушал их, а затем взмахом руки велел всем замолчать. Он посмотрел на вошедшего:
— Раз Чу Хоу желает поговорить, чего нам бояться? Ступай и передай императрице: ноги у ван-е плохо ходят, выйти он не может, однако ворота ванфу Чжуншань-вана распахнуты для няннян, она может пожаловать в любое время.
Ворота Чжуншань-вана открыты для императрицы — но осмелится ли она явиться за своей смертью?
- Участь прудовой рыбы (池鱼之殃, chí yú zhī yāng) — бедствие, обрушившееся на непричастных (из идиомы «когда горит городская стена, страдает и рыба в пруду», так как воду из пруда берут для тушения). ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
