Из-за великих потрясений в государстве похороны покойного императора и наследного принца прошли быстро, и вскоре настало время торжественной церемонии восшествия на престол Старшего императорского внука.
А также — церемонии провозглашения императрицы.
Торжества для Старшего императорского внука и императрицы проводились одновременно. По правилам это было неподобающе, но Дэн И и Се Яньфан настаивали именно на таком порядке, и протесты придворных чиновников оказались бесполезны. В нынешнем правительстве Дэн И, которому умирающий император доверил опеку над наследником, держал в руках императорскую печать и хуфу. Се Яньфан же был единственным родственником Старшего императорского внука. Род Ян был почти полностью истреблён Третьим принцем, а род Чжао вырезан до девятого колена. Больше половины чиновников при дворе поспешили примкнуть к роду Се из Дуньяна.
Один был твёрд, словно разрубал гвоздь и железо, другой лишь улыбался, храня молчание — половина двора безмолвствовала.
Ещё до рассвета Чу Чжао начала готовиться.
По сравнению со Старшим императорским внуком, Ци-гунгун больше беспокоился о Чу Чжао. Маленький Дянься с малых лет рос в императорской семье, правила этикета и обряды вошли в его плоть и кровь, поэтому евнух выкроил время, чтобы заглянуть к ней.
В зале ярко горели светильники, повсюду стояли служанки и евнухи. Войдя, Ци-гунгун первым делом увидел девушку, сидевшую в самом центре. Она прихорашивалась, на ней ещё было простое дворцовое платье, но её осанка была величественной, а выражение лица — спокойным и непринуждённым. Она смотрела в зеркало, и взгляд её казался странным: она словно витала в облаках, но при этом глаза светились сосредоточенностью, и она внушала трепет и без гнева.
В тот миг Ци-гунгуну почему-то пришла мысль, что она и есть истинная императрица.
Девушка оказалась чуткой: она подняла глаза и, увидев Ци-гунгуна, прогнала тень мрачности во взгляде, расплывшись в улыбке.
— Как А-Юй? — спросила она.
Ци-гунгун поспешно поклонился:
— Всё хорошо, всё хорошо. Маленький Дянься беспокоится о вас и велел вашему старому слуге проведать вас. Если бы я не пришёл, он бы сам сюда прибежал.
Чу Чжао улыбнулась, обвела взглядом стол, взяла тарелку с пирожными из цветков сливы и протянула Ци-гунгуну:
— Я их попробовала, вкус в самый раз, не приторно и не сухо. Пусть съест немного, но лишнего давать не стоит.
Ци-гунгун с почтением принял подношение обеими руками.
Служанки в это время поднесли разнообразные шпильки и фениксовую корону.
Чу Чжао подняла руку, останавливая их:
— Сначала переоденемся. Если сперва уложить волосы, то при переодевании причёска легко растреплется, да и сидеть потом будет неудобно.
Служанки ответили согласием, а стоявшие рядом придворные дамы не проронили ни слова.
Ци-гунгун не удержался и снова взглянул на Чу Чжао. Эти слова показались ему странными. Возникло чувство, будто она уже когда-то так наряжалась. Впрочем, это мог быть просто девичий опыт. Однако то, что в такой момент она помнила о деталях и заботилась о собственном удобстве, было удивительно. «Эта девушка действительно…» — Ци-гунгун проникся к ней восхищением. Он невольно вспомнил ту ночь, когда она без колебаний выхватила клинок и убила человека. А потом подумал о её отце. Когда Чу Линь только появился во дворе, он был так же непоколебим, как гора, так что, возможно, в этом не было ничего необычного.
Скрыв свои мысли, Ци-гунгун с пирожными в руках откланялся. О Чу-сяоцзе можно было не беспокоиться, лучше спокойно присмотреть за Старшим императорским внуком.
Чу Чжао заметила взгляд Ци-гунгуна, но не придала ему значения. Она окинула взором огромный зал. Снова оказавшись здесь, она не хотела, да и ленилась притворяться чужой.
Она посмотрела на притихших служанок и придворных дам, стоявших вокруг с опущенными глазами.
В той, прошлой жизни, во время церемонии провозглашения императрицы ей изрядно помотали нервы.
Служанки, дамы и евнухи не были столь послушны; они презирали её, безвестную девицу из пограничного округа, и при каждом удобном случае твердили о «правилах». А она, трепеща от страха, боялась опозорить Сяо Сюня.
При этой мысли она встала и посмотрела в зеркало на своё отражение в церемониальном одеянии императрицы.
Правила… правила всегда устанавливает хозяин.
И в этот раз хозяйкой здесь была она.
А-Лэ глубоко вдохнула. Слыша доносившуюся отовсюду музыку, она невольно посмотрела на стоящую по другую сторону Сяомань.
— Сяомань, — тихо позвала она. — Ты только не нервничай.
Одетая в платье служанки Сяомань бросила на неё взгляд.
Даже на церемонии провозглашения императрицы Сяомань оставалась подле Чу Чжао. Вместе с А-Лэ она должна была нести шлейф-сяпэй1. По правилам это полагалось делать опытным придворным дамам, ведь в такой важный момент нельзя было допустить ни малейшей оплошности.
Некоторые придворные дамы предлагали свои услуги, но Сяомань наотрез отказалась.
— Чем важнее событие, тем оно опаснее, — заявила она. — Мы привыкли действовать именно в таких случаях.
Придворная дама опешила. Опасно? Она имела в виду опасность оступиться, замешкаться или случайно порвать ткань? И вообще, в каких таких «важных случаях» она привыкла действовать?
Чу Чжао улыбнулась:
— Ничего страшного, пусть идёт со мной.
Услышав слова Чу Чжао, А-Лэ тут же захотела последовать за ними.
Что ещё могли сказать придворные дамы? Эта малоизвестная Чу-сяоцзе получила почётный титул от покойного императора; маленький император льнул к ней день и ночь. Ци-гунгун обходился с ней с величайшим почтением. Она могла сидеть напротив тайфу Дэн И и вести долгие беседы с родственником императорской семьи Се-сань-гунцзы. Стоило ей выйти, как стражи императорского города склонялись в глубоком поклоне —
Даже если бы эта девица действительно совершила ошибку во время торжественной церемонии, кто бы посмел хоть слово сказать?
А-Лэ всё равно нервничала. Она боялась, что сама не справится. Раньше она никогда не знала страха. Ни когда тёмной ночью следовала за Чу-сяоцзе, пробиваясь в императорский город, ни когда Сяомань сопровождала хозяйку повсюду, а она сама охраняла дворцовые покои. Тогда она сама принимала решения и не чувствовала тяжести ответственности. Но в этот миг, глядя на величественный зал, на толпы чиновников и слушая торжественную музыку…
Это не сон. Чу-сяоцзе и вправду станет императрицей.
Императрица…
— Сяомань, — прошептала она. — Ты знаешь, что значит «императрица»?
Жена императора, самая благородная женщина в Поднебесной.
Когда они с Чу-сяоцзе покидали пограничный округ и направлялись в столицу, она думала, что генерал хочет, чтобы Чу-сяоцзе нашла в столице семью и вышла замуж. Она и сама считала, что так и должно быть — разве люди из пограничного округа достойны её? Но она и представить не могла, что хозяйка выйдет замуж за императора и станет императрицей.
Отныне хозяйка — императрица!
Сяомань покосилась на неё:
— Я знаю, кто такая императрица. Но кем бы она ни была, разве она не останется всё той же Чу Чжао? — и добавила: — У тебя руки дрожат. Ты справишься? Если нет, я и сама справлюсь.
- Сяпэй (霞帔, xiápèi) — «облачный шарф», элемент торжественного наряда знатных женщин и императриц, представляющий собой длинную ленту или шлейф. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
