Служанка подняла полог.
Лежащий на постели гунцзы был небрежно одет в белое нижнее платье, открывавшее грудь, которую покрывал толстый слой хлопковой ткани.
Хотя кровь больше не проступала сквозь хлопок, сердце Цай-бо каждый раз замирало при виде этой раны.
Гунцзы пронзил мечом собственное тело.
До сердца оставался всего один цунь (цунь, единица измерения).
В тот момент Цай-бо находился снаружи и не видел случившегося своими глазами, но когда ему рассказали, он почувствовал себя так, словно его собственное сердце пронзили насквозь.
Это было слишком опасно.
И сейчас он не удержался от того, чтобы снова посетовать на это.
— У меня всё под контролем, — с улыбкой произнёс Се Яньфан и, приподняв руку, слегка коснулся груди. — Если я не хочу умирать, то не умру.
Цай-бо смотрел на его худое, бледное и совершенно бескровное лицо. Пусть гунцзы не умер, но жизненные силы были подорваны. Он приходил в сознание лишь на полчаса в день, всю жизнь теперь не сможет встать с постели, ему нельзя было находиться ни на ветру, ни на свету — какая же в этом разница со смертью?
— Разница, конечно, есть, — ответил Се Яньфан и слегка приподнял руку.
Цай-бо поспешно и осторожно помог ему сесть, а затем взял лежавшую в изголовье нефритовую шпильку и заколол его чёрные волосы, спадавшие на плечи подобно водопаду.
— В этом мире и так не на что смотреть. Я и без того знаю, как всё изменится, так что получаса мне вполне достаточно, — продолжил Се Яньфан и улыбнулся Цай-бо. — А вот если бы я умер, то это было бы совсем другое дело.
Он на мгновение замолчал.
— По крайней мере, не сейчас. Нужно подождать ещё немного, когда для А-Юя и Яньлая всё пойдёт гладко.
Он взглянул на свою ладонь.
— К тому времени, даже если я умру, мир всё равно останется таким, каким я желаю его видеть.
Цай-бо поднёс чашу и стал кормить его лекарством, приговаривая:
— Неужели семья Се и впрямь будет передана Се Яньлаю? Он же люто ненавидит род Се. Даже если гунцзы дарует ему высшую честь, его ненависть не утихнет.
— Нет нужды в его примирении, — возразил Се Яньфан. — Он ненавидит нынешнюю семью Се, так что пусть создаст ту, что будет ему по душе. В любом случае, это всё равно будет семья Се.
Цай-бо произнёс:
— Я понимаю замысел гунцзы: не нужно воспринимать его как человека, нужно лишь как инструмент — лишь бы был полезен. — С этими словами на его лице всё ещё отражалось негодование. Ведь инструменту полагалось оставаться на своём месте, а не превращаться внезапно в того, кто указывает другим, что делать. И всё это из-за…
— Чу Чжао, эта презренная девка, как она посмела покушаться на гунцзы!
Он знал, что эта девица вовсе не так слаба, какой кажется, она была властолюбива и жестока. Он понимал, что рано или поздно их противостояние станет открытым, но не ожидал, что это случится так скоро, и тем более не думал, что она нападёт первой.
После этих слов в комнате воцарилась тишина.
Се Яньфан ничего не ответил. Он взял из рук Цай-бо чашу и допил остатки лекарства.
Осушив её, он облизнул губы, словно не прочь был выпить ещё, пока не поймал на себе взгляд Цай-бо.
— Теперь гунцзы уже не говорит, что рад? — хмыкнул Цай-бо. — Больше не хвалите её?
Раньше, стоило зайти речи о Чу Чжао, Се Яньфан всегда улыбался и хвалил её.
Кто бы мог подумать, что она окажется такой неблагодарной!
Се Яньфан рассмеялся:
— Хвалить всё равно стоит. То, что она решилась убить меня, — правильный поступок, она справилась даже лучше, чем я ожидал.
Раньше, когда люди и события шли в соответствии с его расчётами и желаниями, он всегда был очень доволен.
Договорив, он перестал улыбаться.
— Но в этот раз я действительно не рад.
Да, пусть Чу Чжао и потерпела поражение, пустившись в бега, но она вынудила гунцзы причинить себе вред, а это было тяжёлым ударом. Несмотря на всё своё великодушие, гунцзы не мог радоваться абсолютно всему.
Цай-бо вздохнул и, пододвинув тарелку с цукатами, мягко уговорил:
— Лекарство горькое, съешьте кусочек сладкого.
Гунцзы пришлось несладко.
С самого детства он ещё никогда не знал таких мучений.
Се Яньфан не стал отказываться, протянул руку, взял один цукат и положил в рот. На самом деле он уже не чувствовал ни горечи, ни сладости.
— О Яньлае можете совершенно не беспокоиться, пусть делает что хочет, — сказал он. — Он согласился остаться не ради богатства и славы и не ради того, чтобы захватить власть в роду Се. Он сделал это ради Чу Чжао. Эту поднебесную не смогла удержать Чу Чжао, не смогу и я. Она всё равно попадёт в чужие руки.
Чтобы избавить Чу Чжао от будущих бед, защитить плоды её трудов и близких ей людей, Се Яньлай не станет доверять никому, кроме себя.
Именно поэтому тогда Се Яньфан, не колеблясь, превратил себя в калеку — только чтобы Се Яньлай не мог уйти.
Се Яньлай не сможет уйти. Се Яньфан посмотрел на свою ладонь и медленно сжал кулак. Чу Чжао, пусть сама ты и ушла, твоему сердцу не сбежать.
В этой поднебесной никому не дано поступать лишь так, как заблагорассудится.
Се Яньфан опустил глаза:
— Пока за этой поднебесной приглядывают, с родом Се всё будет в порядке, так что не стоит обращать внимания на его самоуправство.
Цай-бо отозвался согласием и добавил:
— Я расскажу гунцзы о последних событиях.
Се Яньфан слушал его, откинувшись назад. Чаще всего он лишь коротко подтверждал, что принял информацию, но в какой-то момент перестал отзываться. Цай-бо поднял голову и увидел, что Се Яньфан уже закрыл глаза.
— Гунцзы? — тихо позвал он.
Се Яньфан не ответил.
Время бодрствования закончилось. С печальным лицом Цай-бо осторожно помог ему лечь, вынул нефритовую шпильку, укрыл одеялом и опустил полог.
Свет тусклого светильника дрожал, вокруг стояла полная тишина.
В главных покоях усадьбы Се ярко горели огни.
— Гунцзы вернулся.
— Гунцзы, скорее выпейте горячего чая.
— Гунцзы, позвольте мне вытереть вам руки.
Служанки окружили Се Яньлая, помогая ему снять верхнее платье, вытирая ему руки и лицо. После того как он умылся, быстро принесли поздний ужин. Се Яньлай сел на кушетку у окна, пока девушки раскладывали еду.
— Здесь всё, что вы любите, гунцзы.
— Всё-таки домашняя еда привычнее, верно?
До этого Се Яньлай слушал их болтовню с лёгкой улыбкой, но после этой фразы он отложил палочки и сказал:
— Ступайте.
Служанки замерли. Одна из них хотела было, как раньше, перевести всё в шутку, но, встретившись с взглядом Се Яньлая, не посмела вымолвить ни слова.
Они перестали смеяться и вышли.
— Зачем ты сказала, что домашняя еда ему привычнее? — шёпотом упрекнула одна из них.
Виноватая служанка занервничала:
— Я просто хотела сказать, что гунцзы, должно быть, устал от дел на стороне. — Она добавила с обидой: — Гунцзы ведь очень разборчив в еде, раньше он всегда говорил, что не может привыкнуть к тому, что подают в гостях.
Другая служанка тихо вздохнула:
— Раньше ему не нравилось, потому что некуда было идти, и везде всё было одинаково. Теперь же у гунцзы появилось место, куда он стремится, вот и вкусы изменились.
— У гунцзы не только вкусы изменились. Хоть на лице его и играет улыбка, он больше не шутит с нами, — пробормотала ещё одна.
Яньлай-гунцзы, которого они знали, исчез.
Тихие голоса служанок вскоре затихли, и в доме, и снаружи воцарилась тишина.
Се Яньлай сидел за столом и сосредоточенно ел.
В комнату кто-то бесшумно вошёл и позвал:
— Гунцзы.
Се Яньлай взглянул на мужчину в одеждах стражника. Это был один из охранников его двора, но он не особо интересовался тем, кто есть кто.
Мужчина поспешно произнёс:
— Меня прислал Чжан Гу.
Услышав это имя, Се Яньлай поднял чарку с вином и спросил:
— В чём дело?
Мужчина ответил:
— Чжан Гу велел передать гунцзы, что с А-Фу-гунян всё в порядке, она уже добралась до дома. Чжун Чжанжуна тоже доставили туда, оба в полной безопасности.
Се Яньлай коротко кивнул.
Мужчина передал весть и уже собирался тихо уйти, как и было велено, но у самой двери его окликнул Се Яньлай.
— Передай Чжан Гу, чтобы впредь не смел за ними следить, — сказал Се Яньлай.
Мужчина на мгновение опешил, но поспешно согласился и вышел.
Се Яньлай одним глотком осушил чарку. На его лице появилась улыбка, глаза засияли ярким блеском.
— Говорил же я, что ты удачливая, а ты не верила, — он коснулся пальцами подбородка. — И всё равно тяпнула меня.
С этими словами он негромко шикнул, словно рана всё ещё причиняла ему боль.
Казалось, в мгновение ока осенний ветер сменился ледяным дыханием зимы.
Холодный ветер на северо-западе сначала кружил в воздухе сухую траву, а затем она сменилась снежной крупой.
Чу Чжао стояла под свесом крыши. Она откинула капюшон и задрала голову, словно желая разглядеть, не пошёл ли снег.
— Эй, ты что это делаешь? — раздался сбоку голос Сяомань. — Надень капюшон.
Чу Чжао обернулась и увидела Сяомань, выходящую из кухни с корзиной в руках. Та сердито смотрела на неё.
— И не вздумай озорничать. Наглотаешься холодного ветра, простудишься, и придётся тебе пить горькое снадобье котёл за котлом, — ворчала Сяомань. — А когда начнёшь умолять меня вылить его, я и пальцем не пошевелю!
Чу Чжао улыбнулась и послушно поправила шапку.
То ли шапка была слишком велика, то ли лицо слишком маленьким, но, стоило её надеть, как она почти полностью скрыла лицо, оставив лишь пару глаз, которые всё моргали и моргали. Плащ на ней был плотным, но даже укутанная в него, она по-прежнему выглядела очень хрупкой, словно в следующий миг её могло унести ветром.
Сяомань, прижимая к себе плетёную корзину, смотрела на неё. Раньше, вела ли она войска в бой или вела дела с чиновниками при дворе, она хоть и уставала и худела, но никогда не бывала такой слабой.
Яд нанёс вред её телу, а то происшествие ранило и её дух.
— Пора обедать, скорее заходи, — громко сказала она и, прижимая корзину, затопала в дом. — В этот раз я приготовила тушёную баранину, которую ты просила. Если ты не съешь побольше, я так просто не отступлю.
Чу Чжао громко ответила:
— Я съем целых две чаши!
Стоило ей это сказать, как из соседнего двора донёсся шум: толпа детей всех возрастов высыпала из комнаты, подобно курам и уткам, выпущенным из клетки.
— Уроки закончились, — Чу Чжао тоже оживилась и приветливо помахала рукой. — Приходите обедать ко мне!
Дети посмотрели в её сторону; кто-то застеснялся, кто-то заколебался, а кто-то закричал:
— Спасибо, А-Фу-цзецзе!
— Мы не будем!
А затем они с шумом разбежались.
Чу Чжао с улыбкой провожала их взглядом, когда краем глаза заметила, что вышел ещё один человек.
— Учитель Чжу-эр, — с улыбкой проговорила она. — Не хочешь ли ты пообедать у нас? Будет тушёная баранина.
Дэн И бросил на неё взгляд и ответил:
— Не нужно, у меня дома тоже есть.
Чу Чжао хотела сказать что-то ещё, но Сяомань нетерпеливо крикнула изнутри:
— Заходи скорее!
Тогда она улыбнулась Дэн И и повернулась, чтобы войти в дом. Она услышала, как слуга Дэн И тоже выбежал позвать его обедать; кажется, услышав её приглашение, он очень обрадовался.
— А-Фу-гунян такая добрая, постоянно зовёт нас поесть, не то что этот А-Цзю. Тот только и умеет, что воровать у нас еду.
Дэн И сердито взглянул на него и оборвал:
— Помолчи.
Затем он посмотрел на девушку.
Девушка, казалось, ничего не слышала. Она переступила через порог и скрылась из виду.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
