О том, что происходит во внешнем мире среди высокопоставленных особ, Чу Чжао не знала, а если бы и знала, ей было бы всё равно — она всем сердцем стремилась держаться от них подальше.
Она и впрямь больше не ходила обедать к дяде и тёте, питаясь трижды в день у себя.
Цзян-ши, вспоминая об украденных Чу Чжао деньгах, чувствовала такую острую боль, будто от неё отрезали кусок плоти, и решила проучить племянницу.
Служанки, уловив настрой хозяйки, начали намеренно притеснять девушку: еду Чу Чжао приносили либо слишком поздно, либо мало, да и ту — из остатков.
Когда Чу Чжао спрашивала, в чём дело, они с ехидной усмешкой отвечали:
— Сяоцзе ест поздно, огонь в печи уже погас, пришлось разжигать снова.
Что же до нехватки еды или её дурного качества, то и на это находились оправдания.
— А-Чжао-сяоцзе, из дома украли много денег, достаток и без того был скудным, а теперь и вовсе хорошо, что есть что поесть.
Чу Чжао лишь улыбнулась:
— Значит, стоит быть бережливее.
Больше она ни о чём не спрашивала.
В конце концов, она жила из милости в чужом доме, что ещё ей оставалось? Служанки торжествовали, но не успели они вдоволь нарадоваться, как начались проблемы с обедами самой Цзян-ши: то из готовых блюд внезапно исчезала часть еды, то присланные кушанья оказывались настолько пересолёнными, что их невозможно было взять в рот.
Цзян-ши впала в ярость и хотела наказать кухонных служанок, но те падали на колени и клялись в своей невиновности. Поднялся невообразимый шум, пока Чу Тан не разрешила ситуацию.
— Где им совершать подобные глупости и губить своё будущее, — сказала она, указав в определённом направлении. — Это А-Чжао мстит.
Придя в себя, Цзян-ши, раздосадованная и разгневанная, велела позвать Чу Чжао. Когда та пришла, она, разумеется, ни в чём не призналась и даже добавила:
— Если тётя не верит, пусть поищет у меня.
Всё съеденное уже давно было в животе, где уж тут искать? Цзян-ши холодно усмехнулась:
— А-Чжао, воровать — это плохо. Не верю, что отец учил тебя подобному.
Чу Чжао ответила:
— Тётя, не нужно говорить чепухи без доказательств. Кто видел, чтобы я брала деньги, когда уезжала из дома? И вернулась я с пустыми руками.
Доказательства… Те деньги так и не были возвращены. Чу Кэ, поверив её словам, ни словом не обмолвился о том, что деньги были найдены. Девушка была уверена, что дядя и тётя не посмеют расспрашивать Дэн И.
Да если бы они и спросили, Дэн И не стал бы с ними разговаривать.
Это было чистое отрицание вины. Цзян-ши так задохнулась от возмущения, что едва не ударила по столу, но Чу Чжао с улыбкой продолжила:
— К тому же, когда я жила дома, никто и никогда не говорил, что у меня есть привычка воровать. Теперь, когда я приехала в столицу, вы, тётя, заявляете такое обо мне. Должно быть, причина не в отцовском воспитании. Опять же, зачем воровать в собственном доме? Если мне что-то нужно, я это получаю. Если пойдут слухи, что я краду то одно, то другое, даже еду и питьё, люди подумают, что вы меня притесняете.
— Хорошо, хорошо, хорошо! — Цзян-ши глубоко вздохнула. — Ты точь-в-точь как твой отец: краснобайка, что бы ни натворили, у вас на всё найдётся оправдание, вы всегда правы.
Чу Чжао произнесла:
— Тётя, нельзя так говорить. Правое — это правое, а ошибочное — это ошибочное, и зависит это не от того, кто говорит.
На каждую фразу эта несносная девчонка тут же находила ответ. Раньше никто и не замечал, что она настолько остра на язык. Цзян-ши в гневе выкрикнула:
— И в чём же твоя правота? Разве бить людей — это правильно? Или сбегать из дома — правильно?
— Нельзя сказать, что эти два поступка правильны, — не запнувшись ни на мгновение, тихо ответила Чу Чжао. — Я лишь могу сказать, что в них нет ошибки.
Цзян-ши одновременно злилась и чувствовала нелепость ситуации:
— Какая же ты рассудительная! Нет ошибки? Ты хоть понимаешь, что твои поступки могут навлечь беду на всю семью? Когда-то из-за твоего отца твоего дядю вынудили оставить службу. Неужели ты и теперь хочешь довести нас до того, что нам не найдётся места в столице?
Вспомнив об этих горестях, Цзян-ши не сдержала слёз.
Служанки покинули комнату. Чу Тан встала, села рядом с матерью и принялась вытирать ей слёзы.
Лицо Чу Чжао оставалось спокойным. В прошлой жизни она уже видела эту сцену. Тётя всегда так поступала: едва заходила речь об отце, она твердила, что он подставил семью, подставил дядю, и начинала горько плакать. Тогда Чу Чжао терялась, поддавалась печали, винила себя и обижалась на отца.
Теперь же всё было иначе. Успокоившись, она смогла взглянуть на вещи под другим углом.
Чу Чжао немного подумала и сказала:
— Я помню, что дядя поступил на государственную службу позже моего отца.
Цзян-ши замерла. Что эта девчонка имела в виду? Не намекала ли она на то, что Чу Лань смог стать чиновником только благодаря Чу Линю?
— Твой дядя обладал выдающимися талантами, его пригласили служить чиновником-ланчжуном, приглашали трижды, прежде чем он согласился. Если бы он согласился сразу, то стал бы чиновником раньше твоего отца! — гневно выпалила она, поспешив вернуть тему к Чу Линю. — Твой отец не желал учиться, ушёл в армию, ему повезло снискать расположение Его Величества, но он вёл себя заносчиво и дерзко, повсюду наживая врагов. Сам-то он наслаждался свободой вдали отсюда, и, поскольку недоброжелатели не могли до него дотянуться, они осыпали упрёками твоего дядю…
Чу Чжао спросила:
— И из-за чужих упрёков дядя подал в отставку?
Цзян-ши с ненавистью в голосе ответила:
— Да, и всё это твой отец…
Чу Чжао прервала её:
— Очевидно же, что дядю вынудили другие люди, как же можно винить моего отца?
— Если бы твой отец не совершал тех поступков… — вскипела Цзян-ши.
— А разве Его Величество признал моего отца виновным за те поступки? — снова перебила её Чу Чжао.
Цзян-ши осеклась. Конечно, нет. Именно поэтому Чу Линь казался ещё более заносчивым, а его действия — дерзкими. Чиновники ненавидели его ещё сильнее и срывали злость на Чу Лане…
— Если Его Величество не признал его виновным, значит, за моим отцом вины нет. Почему же дядя так испугался чужих обвинений и претензий? Ему следовало не бояться, а заставить этих людей отвечать на свои вопросы, — сказала Чу Чжао. — Мой отец сражался за империю на поле боя. На войне всё меняется в мгновение ока, нельзя слепо следовать правилам. Он был далеко от двора и не мог объясниться сам, поэтому дядя, находясь при дворе, должен был защищать отца, спорить за него и отстаивать его доброе имя.
Цзян-ши и Чу Тан слушали её в оцепенении, на мгновение лишившись дара речи.
— Это то, что в народе называют: на поле боя — отец и сын, на тигра — родные братья1, — Чу Чжао вскинула брови, глядя на Цзян-ши.
— А что сделал дядя? Он только и боялся, как бы это не затронуло его самого. Я припоминаю, тогда всего один или два человека подали жалобы на отца, а дядя той же ночью направил прошение об отставке и, несмотря на уговоры Его Величества остаться, сбежал в Академию Цяошань.
— Ты… ты… болтаешь чепуху, — заикаясь, попыталась возразить Цзян-ши.
Чу Чжао, однако, не стала с ней спорить. Она поднялась:
— Если бы у дяди в то время было хоть малейшее желание защитить отца и дать отпор тем, кто его обвинял, сегодня не пришлось бы моему отцу одному биться в пограничье. Если бы два брата шли рука об руку, один — ради чести гражданского чиновника, другой — ради доблести военачальника, поддерживая друг друга, какой славой был бы овеян наш род Чу? По крайней мере, когда двое детей подрались бы, это глава ведомства Лян в страхе пришёл бы к нам с извинениями, и не Лян-сяоцзе была бы той, с кем все ищут знакомства, а А-Тан-цзецзе.
Чу Тан сжала кулаки, представляя себе такую картину. Да, это было бы прекрасно.
Цзян-ши тоже невольно вообразила себя на месте Янь-ши, взирающей на других свысока…
Но она была взрослой женщиной и, вздрогнув, тут же пришла в себя.
— Всё это твои измышления! — крикнула она, но в её голосе уже не было прежней силы.
Чу Чжао больше не нападала. Её лицо приняло печальное выражение:
— О прошлом говорить уже бесполезно. — Но в следующую секунду она снова нахмурилась. — Однако дядя выбрал покой и бегство от проблем, а теперь смеет винить моего отца в том, что тот преградил ему путь к карьере? Этому не бывать. Если вы продолжите в том же духе, то нам с отцом тоже стоит затаить обиду на дядю за то, что в своё время он не помог, не услышал, не поддержал и бросил на произвол судьбы. Если бы тогда дядя приложил хоть каплю усилий, чтобы помочь отцу, мой отец сегодня не был бы всего лишь генералом гвардии!
Сказав это, она взмахнула рукавом и вышла.
Цзян-ши какое-то время не могла прийти в себя. Опомнившись, она выкрикнула вслед «Ты…», но так и не нашла, что добавить. Её мысли были заняты лишь тем, «что если бы тогда…» и «как всё могло быть сейчас…».
— Она ударила наотмашь граблями2, — наконец произнесла она и повернулась к дочери.
— Выходит, это мы им задолжали.
Чу Тан не стала, как обычно, утешать мать или соглашаться с ней. Подперев рукой подбородок, она задумчиво произнесла:
— Говорят, глава ведомства Лян в те годы тоже начинал как чиновник среднего звена (лангуань).
В этот момент Чу Лань, услышав, что шум в комнате стих, с книгой в руках и в небрежно надетых туфлях неспешно вошёл, чтобы уладить дело, и как раз поймал последнюю фразу.
— Ну и что с того, что глава ведомства Лян когда-то был лангуанем? — спросил он.
Едва он договорил, как жена и дочь одновременно посмотрели на него с глубокой обидой во взгляде.
— Я могла бы сейчас быть на месте Янь-ши.
— А я могла бы быть на месте Лян-сяоцзе.
Чу Лань замер в полном недоумении.
- На поле боя — отец и сын, на тигра — родные братья (上阵父子兵，打虎亲兄弟, shàngzhèn fùzǐ bīng, dǎhǔ qīnxīongdì) — образное выражение, означающее, что в трудные времена и в опасности лучше всего полагаться на кровных родственников. ↩︎
- Ударить наотмашь граблями (倒打一耙, dào dǎ yī pá) — идиома, означающая встречное обвинение, когда виновный вместо оправданий сам нападает на обвинителя. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
