А-Лэ не было дома — Чу Чжао поручила ей следить за тем, что происходит снаружи. Стоило Чу Кэ выйти за ворота, как А-Лэ последовала за ним.
Впрочем, теперь за спиной А-Лэ стояла А-Чжао-сяоцзе, и она больше не боялась навлечь на ту беду. Перестав робеть, она осмелилась отдавать распоряжения другим служанкам.
Двух маленьких девочек, которых Цзян-ши прислала лишь для счета, А-Лэ подкупила парой монет и велела им приглядывать за дверью.
Когда гостьи вошли в дом, одна из девочек, сидевшая у вторых ворот под предлогом помощи прислуживающей там момо в уборке, тут же со всех ног бросилась к Чу Чжао с докладом.
— Это Ци-сяоцзе и остальные. — Девочка даже узнала пришедших и внимательно проследила, куда они направились. Она с готовностью спросила: — Все они сейчас у Чу Тан-сяоцзе. А-Чжао-сяоцзе, вы пойдёте туда?
Раньше всегда было так: Чу Чжао только и делала, что следила за Чу Тан, всей душой стремясь играть вместе с ней и остальными гунян.
Чу Чжао улыбнулась и, зачерпнув горсть засахаренных фруктов, протянула их девочке:
— Я не пойду. Однако вы присматривайте за ними для меня — во что они там играют.
А-Чжао-сяоцзе теперь стала очень щедрой. Девочка, приняв угощение, радостно убежала. К тому же, хоть А-Чжао-сяоцзе и ударила Лян-сяоцзе, из-за чего семье да-лао-е пришлось идти с извинениями, сама А-Чжао-сяоцзе лишь разок сходила к эр-лао-е. После возвращения ей не только не пришлось извиняться перед семьёй Лян, но она ещё и пошла к ним и всех отругала, а те не посмели и слова сказать в ответ.
Да-лао-е и фужэнь вечно твердили, будто на эр-лао-е лежит вина и он навлекает на дом беды, но если сравнить, эр-лао-е всё равно был куда внушительнее.
Если отец был могущественным, это значило, что и дочь была сильна. Разумеется, служанки с охотой готовы были услужить такой влиятельной А-Чжао-сяоцзе.
Благодаря девочке, бегавшей туда-сюда, Чу Чжао уже знала о цели визита, когда служанка Чу Тан с улыбкой подошла к ней.
— Все играют в саду, — сказала служанка. — Чу Тан-сяоцзе велела передать: если А-Чжао-сяоцзе тоже желает, то пусть скажет лао-е и фужэнь и тоже прогуляется в саду.
Чу Чжао отозвалась кратким «о» и, как и ожидалось, поднялась:
— Чтобы пойти в сад, мне не нужно спрашивать дядю и тётю. Дядя сказал, что я под домашним арестом, но разве прогулка внутри поместья считается выходом из дома?
Сказав это, она размашистым шагом направилась прочь.
— А-Чжао-сяоцзе! — Служанка поспешно вскрикнула с притворным беспокойством. — Тогда позвольте мне спросить дозволения вместо вас.
Чу Чжао было неважно, пошла ли та спрашивать разрешения или доносить. Она прямиком направилась в сад.
Служанки в саду тоже не сводили с неё глаз, то и дело докладывая Чу Тан и остальным: «А-Чжао-сяоцзе вышла из дома», «А-Чжао-сяоцзе дошла до каменного моста», «А-Чжао-сяоцзе сломала стебель бамбука…»
Зачем сломала? Чтобы использовать в качестве оружия? Гунян слегка занервничали, но вскоре служанки принесли новые вести: А-Чжао-сяоцзе лишь потыкала бамбуком рыбу в ручье и бросила его.
Девушки облегчённо выдохнули.
— Какая скверная, — возмутилась Ци Лэюнь. — Чем ей рыбки не угодили?
Пока гунян, снедаемые тревогой, заставляли себя сохранять невозмутимый вид, играя на цине, в шахматы и рисуя, Чу Чжао, наконец, не спеша появилась в поле их зрения.
При виде девушки в простом зелёном платье, с высоко заколотыми иссиня-чёрными волосами, открывавшими тонкую белую шею, с полуулыбкой на лице и холодным взглядом, все почувствовали какое-то отчуждение. Никто не мог вспомнить, как Чу Чжао выглядела раньше — да и кого вообще заботила её внешность?
В беседке у озера девушки то сидели, то стояли. Звуки циня замолкли, воцарилась тишина.
— Во что это вы играете? — заговорила Чу Чжао. Не дожидаясь ответа, она прямиком уселась на стул и окинула взглядом присутствующих.
Что десять лет назад, что десять лет спустя — забавы гунян оставались прежними: играть на цине, в шахматы, писать и рисовать, стараясь в каждое мгновение выглядеть достойно, чинно и спокойно, чтобы каждое движение радовало глаз, подобно картине.
В императорском дворце наложницы вели себя так же. Куда бы ни пошёл Сяо Сюнь, он везде мог насладиться чудесными звуками циня. В любой момент находилась наложница, способная составить ему партию в шахматы. В каждом дворце висели свитки с пейзажами, птицами, насекомыми и людьми.
Она ничем среди них не выделялась.
Сколько бы она ни училась, ей было не сравниться с этими женщинами, которых с самого детства усердно наставляли в этих искусствах. Сяо Сюню было лень даже смотреть на неё саму, не говоря уже о её игре на цине, шахматах, каллиграфии или живописи.
Она и сама не могла найти в этом радости — ведь изначально она училась этому лишь для того, чтобы развлекать других.
Её непринуждённая поза и слегка мрачное лицо заставили гунян прийти в себя. И впрямь, незваная гостья пришла с дурными намерениями!
Ци Лэюнь фыркнула:
— Что? Ты хочешь обвинить нас в том, что мы не берём тебя в свои игры?
Чу Чжао тоже хмыкнула:
— Вовсе нет, мне и самой не нравится в это играть.
Эти слова снова заставили всех оторопеть. Раньше Чу Чжао никогда не говорила, что ей это не нравится, она лишь заискивающе твердила: «Мне так нравится, я так хочу научиться, старшие сестры, научите меня…»
Неужели теперь она решила действовать отчаянно, махнув на всё рукой из-за безнадёжности ситуации?
— Вот именно, тебе это никогда не нравилось, так зачем же ты навязывалась и лезла к нам? — сказала Ци Лэюнь. — Тебе самой скучно, а потом ты ещё и винишь нас в том, что мы пренебрегаем тобой или обижаем.
Чу Чжао рассмеялась, глядя на неё. Она никак не могла вспомнить, кто эта девушка.
— А ты кто? — спросила она.
От такого обращения Ци Лэюнь в гневе вытаращила глаза. Что за притворство? Чу Тан уже говорила им, что Чу Чжао записала имена каждой из них и выучила их наизусть, каждый день твердя «сестрица то, сестрица се», а теперь в мгновение ока прикинулась, будто не узнаёт?
— Я — Ци Лэюнь, — заговорила она уже без церемоний, сердито выпалив: — Мой отец служит линши в Сыкунфу. Я тоже говорила гадости о твоём отце, ну же, иди и ударь меня!
Чу Чжао это рассмешило. Злоба юных девиц была совсем не такой, как у наложниц в дворце. Сейчас это казалось ей забавным.
К тому же она вспомнила эту Ци Лэюнь. Семье линши Ци неслабо не повезло: когда в столице начались беспорядки, мятежники мимоходом бросили в их дом факел. По чистой случайности он попал в дровяной сарай, начался пожар, и вся семья не смогла спастись.
Перед глазами стояла эта дерзкая и полная жизни гунян, которая в будущем превратилась в обугленный труп.
— Чтобы я ударила тебя… — произнесла Чу Чжао.
Ци Лэюнь напряглась, остальные гунян тоже невольно подобрались.
Чу Тан встала, но промолчала, собираясь вмешаться лишь тогда, когда начнётся драка.
Однако Чу Чжао не бросилась на них. Напротив, она лениво откинулась на спинку стула.
— Да разве только тебя? Вы все ведь говорили, — сказала она. — Если бы я стала раздавать тумаки, то как бы я со всеми управилась? Поэтому я ударила только Лян-сяоцзе в качестве предупреждения. Если впредь вы не будете так поступать, этого будет достаточно.
Девушки застыли в оцепенении, Ци Лэюнь тоже замерла, но вскоре разозлилась ещё сильнее.
— Чу Чжао, ты ещё и вид делаешь, будто проявляешь великодушие! — закричала она. — Ты считаешь, что имеешь право бить людей? Ну и что с того, что мы говорим о твоём отце? Разве это «гадости»? Это факты! Разве твой отец не отпускал разбойников? Разве твой отец не проявлял неуважение к императору?
Чу Чжао на мгновение замолчала, затем кивнула:
— Да, мой отец действительно так поступал.
— Раз поступал, значит, нельзя запретить людям говорить об этом! — холодно усмехнулась Ци Лэюнь.
Остальные гунян тоже вернули себе прежнюю уверенность. С презрением или холодными ухмылками они наперебой принялись припоминать дела минувших лет.
— Твой отец в своё время побил моего второго дядю! Они оба были командирами, и всё из-за того, что мой дядя не позволил твоему отцу самовольно покинуть отряд.
— Тогда твой отец ещё послал солдат, чтобы те отобрали поданные против него доклады. Их сожгли прямо на улице, многие это видели!
Чу Тан сокрушённо вздохнула:
— К чему всё это? Ведь всё уже в прошлом. А-Чжао, и ты хороша — затеяла этот спор. Пережёвываешь это снова и снова… Кто же на самом деле позорит второго дядю?
Слушая это, Чу Чжао по-прежнему не бросилась в драку. Сидя на стуле, она протянула руку и задела струну циня. Громкий звук «цзэн» оборвал голоса девушек.
— Но император не стал вменять моему отцу вину за это, — сказала Чу Чжао. — Императорский двор также не наложил на него наказания, а значит, он не виновен.
Ци Лэюнь холодно усмехнулась:
— Это потому, что император великодушен и милосерден, но чиновникам и народу нет нужды проявлять широту души к подобным гнусным поступкам! Твой отец так делал, а другие об этом говорят. Что, собираешься заткнуть рты всей Поднебесной?
Чу Чжао встала.
Ци Лэюнь подсознательно отступила на шаг, остальные гунян тоже вздрогнули от испуга.
— Вы во всём правы, но что касается меня, то пока императорский двор и Его Величество не вынесут приговор, мой отец невиновен. Я не могу безучастно слушать ваши оскорбления. — Чу Чжао так и не бросилась в драку, она лишь медленно подошла ближе. — За моей спиной можете болтать что угодно и как угодно, но не смейте делать этого при мне, не позволяйте мне этого слышать. Иначе, если вы станете оскорблять моего отца, а я вас не проучу, то буду считаться непочтительной дочерью. Родные покрывают друг друга1, родные защищают друг друга, и то, что я побью вас — веление самих небес.
Договаривая, она уже подошла вплотную к Ци Лэюнь.
Ци Лэюнь застыла и не стала больше пятиться — ещё шаг, и она выпала бы из беседки.
— Я пришла сегодня лишь за тем, чтобы сказать вам это, — Чу Чжао протянула руку и похлопала Ци Лэюнь по плечу. — Впредь не ищите меня и не смейте появляться передо мной. Мы больше никак не связаны.
Эта дрянная девчонка… Они ещё и слова сказать не успели, а она первая велела им держаться подальше. Ци Лэюнь в ярости сверкнула глазами и стиснула зубы.
Чу Чжао же больше не смотрела на неё, а перевела взгляд на Чу Тан.
— Чу Тан-сяоцзе, — позвала она, указывая на всё вокруг. — Красив ли сад нашей семьи?
«Что ей нужно? Неужели она запретит девушкам здесь гулять? В словах «наша семья» есть место всем, этот дом принадлежит не одной лишь Чу Чжао», — Чу Тан-сяоцзе с улыбкой ответила:
— Красив.
— Такой прекрасный сад столько лет остаётся в руках семьи Чу… Как ты думаешь, почему? — спросила Чу Чжао.
«Сад семьи Чу, разумеется, должен принадлежать семье Чу, при чём тут ещё какое-то «почему»?» — Чу Тан-сяоцзе оторопела.
Чу Чжао больше ничего не сказала. Она вышла из беседки, сорвала на ходу ивовый прутик и, помахивая им, пошла прочь, напевая под нос какую-то мелодию.
Девушки смотрели вслед её фигуре, плавно покачивающейся, подобно ветке ивы. В их ушах всё ещё звучал напев Чу Чжао, и на какое-то мгновение все замолчали, не зная, что и сказать.
Одна из них в оцепенении пробормотала:
— Она поёт мелодию, которую я только что исполняла.
Эта пьеса была очень сложной, девушка долго упражнялась в её исполнении, надеясь блеснуть перед всеми.
Но сейчас, слушая нежное и певучее исполнение Чу Чжао, в котором не было ни одной фальшивой ноты, она поняла, что та владеет мелодией куда искуснее.
- Родные покрывают друг друга, родные защищают друг друга (亲亲相隐, qīn qīn xiāng yǐn; 亲亲相护, qīn qīn xiāng hù) — конфуцианский принцип, согласно которому родственники должны скрывать вину друг друга и защищать своих близких. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
