Чу Чжао сказала те слова в саду, чтобы заставить этих девушек остыть.
Даже если они не остынут, пусть расспросят своих домашних.
Их родные много видели и много знают, они помнят больше о делах минувших. К тому же ранее она выставляла себя напоказ, проходя через рынок, и осыпала бранью главу ведомства Ляна перед его воротами, а тот никак не отреагировал, закрыл двери и оставил это дело в прошлом, не упоминая о нём вновь. Поразмыслив над этим, их семьи должны остыть и осознать, что её отец, генерал гвардии Чу Линь, хоть и имеет дурную славу, вовсе не тот, кого можно безнаказанно обижать.
Чу Чжао пока не могла почувствовать, каков результат среди тех девушек снаружи, но дома она ощутила его уже вечером.
За ужином подали на несколько блюд больше.
Служанка Чу Тан-сяоцзе, Линлун, лично пришла разложить еду:
— Это любимое блюдо Чу Тан-сяоцзе, но на кухне ленились и соглашались готовить его лишь раз в три-четыре дня. Сегодня вечером Чу Тан-сяоцзе специально распорядилась, чтобы его приготовили и дали вам, А-Чжао-сяоцзе, попробовать.
Чу Чжао ничего не сказала и послушно съела кусочек.
— Чу Тан-сяоцзе хотела прийти лично, но, вспомнив о том, что делала прежде, побоялась, что вы будете чувствовать себя неловко, — откровенно произнесла Линлун. — Поэтому она прислала меня, чтобы выразить свои извинения.
В этом отношении Чу Чжао восхищалась Чу Тан. Обычно говорят, что извиняться нужно лично, чтобы показать искренность, но на деле это часто превращается в принуждение, когда другую сторону заставляют принять извинения, вызывая ещё больший страх и гнев.
Для девушек такой опосредованный подход подходил гораздо больше.
Чу Тан могла общаться и водить дружбу в столице с девушками, чей статус и происхождение были выше её собственного — она определённо была умна.
И в то же время она была крайне холодным человеком.
Чу Чжао смотрела на присланные блюда: пока не было выгоды, Чу Тан не считала её, свою младшую сестру, сестрой, но стоило ей обнаружить важный интерес, как она тут же склонила голову.
Однако в прошлой жизни, когда Чу Чжао стала императрицей, Чу Тан не искала с ней близости, а при встречах всегда выказывала холод и пренебрежение. Позже, когда с семьёй случилось то несчастье, она не пришла к ней выплакаться и попросить о помощи, а вознамерилась убить её.
Очевидно, в той жизни Чу Тан не считала, что от неё можно получить какую-то выгоду.
Поэтому, совершая покушение, Чу Тан сказала: «Если бы не мой отец, разве смогла бы ты стать этой императрицей?»
Вышла ли она замуж за Сяо Сюня из-за отца или из-за дяди? Чу Чжао невольно задумалась.
— А-Чжао-сяоцзе, — видя её молчание, Линлун стала ещё более осторожной. — Если вы хотите что-то сказать, Чу Тан-сяоцзе велела передать, чтобы вы не стеснялись. Если пожелаете её видеть, она тут же придёт.
Чу Чжао покачала головой:
— Не нужно. Передай ей, что я поняла её намерения. Раз она всё поняла, то я спокойна.
Линлун с облегчением вздохнула и с улыбкой закивала:
— Чу Тан-сяоцзе говорила, что А-Чжао-сяоцзе проста и естественна, держится свободно и благородно, и это действительно так.
«Вот как? Из невежественной и глупой деревенщины я вдруг стала простой и естественной». Чу Чжао усмехнулась, подняла палочки и съела ещё кусочек:
— Эти блюда и впрямь вкусные, поблагодари от моего имени А-Тан. Её чувства я приняла.
Линлун радостно ответила, что это просто замечательно:
— Если А-Чжао-сяоцзе захочется чего-то ещё, только скажите.
Она не стала задерживаться и тактично удалилась.
Выйдя из этого дворика, сияющая улыбкой Линлун наконец выдохнула и расслабила плечи.
Маленькая служанка, освещавшая путь фонарём, хихикнула:
— Сестрица, неужели ты и впрямь разнервничалась?
Разве они не просто притворялись, чтобы задобрить эту деревенскую девчонку?
Линлун поначалу думала так же, но во время разговора её собственные ощущения и реакция деревенской девчонки оказались совсем не такими, как она представляла.
Казалось, перед ней был взрослый человек, способный с первого взгляда прочесть её мысли.
Возможно, дело было в её собственном настрое, но манеры и речи А-Чжао-сяоцзе в последнее время производили впечатление, будто за её спиной стоит высокая гора, и она полна внушительной силы.
Чу Тан тоже не стала ужинать с родителями, потому что её речи не находят отклика1 у Цзян-ши, и они расстались, недовольные друг другом. Ей и самой не хотелось много говорить с матерью, что же до отца.
Чу Тан скривила губы. Отец и впрямь ничего не знает или только притворяется дураком? Чтобы поддерживать образ того, чьи неудачи вызваны лишь тем, что его тянет на дно Чу Линь.
Когда Линлун вернулась, Чу Тан уже закончила ужинать. Она сидела у окна, лениво перелистывая книгу и слушая, как маленькая служанка рядом что-то тихо бормочет.
— …В соответствии с распоряжением сяоцзе, я помалкивала. Специально позволила служанке Ци Лэюнь заговорить первой, а потом вскрикнула от испуга, повторяя слова с видом полного недоверия…
— Так никто не подумает, что это сказала я…
Увидев вошедшую Линлун, девчушка замолчала, сладко улыбнулась, назвала её сестрицей и услужливо подала чай.
«Каждая так и норовит выслужиться до старшей служанки, ловит любую возможность подобраться к сяоцзе». Линлун скривила губы, выставила девчонку вон и сказала Чу Тан:
— Всё исполнено.
Чу Тан выслушала пересказ Линлун и, сжимая книгу, улыбнулась:
— А-Чжао-сяоцзе действительно стала другой. Я-то считала её глупой девчонкой без царя в голове, а оказывается, это поистине великая мудрость, что кажется глупостью2.
Линлун спросила:
— Что же нам делать дальше?
Чу Тан сменила позу, откинувшись на подушки, и вернулась к чтению:
— Ничего делать не нужно. Достаточно того, что мы будем её слушаться.
Чу Тан больше не приходила к ней, и те девушки тоже не переступали порог дома. Цзян-ши и дядя намеренно обходили её холодом, но Чу Чжао, запершись в своих покоях, жила в своё удовольствие.
Однако она не была отрезана от мира.
Она знала, что Чу Тан-сяоцзе целыми днями читает и пишет, а Чу Кэ-гунцзы постоянно пропадает вне дома.
А-Лэ рассказывала:
— А-Кэ-гунцзы много дней просиживал с другими гунцзы в трактирах и чайных, а сегодня отправился в Сад Ванчуньюань и получил право на вход. Теперь он сможет участвовать в литературном совете у Третьего принца.
Литературный совет у Третьего принца — Чу Чжао вспомнила, что в прошлой жизни тоже было такое собрание.
Оно было грандиозным: со всех сторон в столицу стекались книжники, желая попасть в Сад Ванчуньюань.
В то время девушки тоже долго это обсуждали, но Третий принц дозволил участвовать только мужчинам.
Несколько знатных дев уговорили принцесс, и те отправились к Третьему принцу, прося разрешить и женщинам присутствовать на совете. В ответ Третий принц обругал их, обвинив в дурных намерениях, и высмеял девушек, заявив, что те рвутся на собрание лишь ради того, чтобы глазеть на мужчин, и тем самым оскверняют чистоту его литературного совета.
Разгневанные принцессы бросились с плачем к императору, но тот, конечно, не стал вмешиваться. Тогда они побежали жаловаться наследному принцу, и тот сурово отчитал Третьего принца.
После этого скандала, даже если Третий принц и разрешил бы женщинам участвовать, те стали избегать совета как огня и втайне проклинали его.
Но среди книжников Третий принц стал ещё более почитаем — говорили, что в этом проявляется твёрдость духа истинного книжника.
На самом деле Третий принц вовсе не был учёным мужем, он был жестоким тираном.
Этот Третий принц, всегда выдававший себя за образованного человека, совершил злодеяние: устроил засаду, чтобы убить наследного принца, и поджёг Восточный дворец, не пощадив ни кошки, ни птицы.
Та резня погубила наследного принца, уничтожила самого Третьего принца и разрушила призрачное процветание и покой Великой Ся, положив начало смутным временам и раздробленности.
Чу Чжао посмотрела в окно. Литературное собрание в саду Ванчуньюань было лишь прелюдией к этому заговору.
И прелюдией к тому, как она сама оказалась втянута в него.
Именно тогда, когда вся столица была увлечена этим собранием, она встретила Сяо Сюня, полюбила его, и вскоре, на фоне поздравлений Третьему принцу с успешным завершением совета, как ещё одно радостное событие в императорской семье, состоялась их свадьба.
Чу Чжао сжала кулаки.
— Получив право на вход в Сад Ванчуньюань, А-Кэ-гунцзы даже отправился на почтовую станцию навестить Чжуншань-ван-шицзы, — продолжала А-Лэ. — Но того не застал. Неизвестно, не было ли Чжуншань-ван-шицзы на месте или он просто не пожелал его видеть.
В той жизни она не сбежала, побив людей, а Чу Кэ оставался сторожить ворота в академии и не возвращался в столицу, так что у него не было шанса участвовать в этом собрании.
В этой же жизни по её вине Чу Кэ бездельничал в столице…
Чу Чжао с силой ударила кулаком по столу.
«Перебить бы ему ноги да запереть дома».
- Речи не находят отклика (话不投机, huà bù tóujī) — когда собеседники не могут найти общий язык. ↩︎
- Великая мудрость кажется глупостью (大智若愚, dà zhì ruò yú) — по-настоящему мудрый человек не выставляет свой ум напоказ. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
