Чу Чжао никогда прежде не ступала на порог усадьбы рода Лян.
Раньше Лян-сяоцзе презирали её и не желали приглашать, а вскоре глава ведомства Лян угодил в неприятности, был смещён с должности и с позором покинул столицу. Позже, когда она стала императрицей, ей тем более не было нужды посещать усадьбу рода Лян.
Лишь люди из рода Лян приходили во дворец, чтобы выразить ей своё почтение, и она не всегда соглашалась принять их.
Старшая фужэнь Лян через тётю просила представить её, чтобы получить возможность встретиться с Чу Чжао. Она слёзно молила о помощи, утверждая, что в те годы их подставил род Се, а теперь они всем сердцем желают служить императорскому двору, и в подтверждение своих слов поднесла множество денег.
Разумеется, Чу Чжао не взяла эти подношения. Услышав от Чжун-шу, что в армии не хватает снаряжения, она велела семье Лян отправить эти средства ему.
Благодаря этому братья и племянники главы ведомства Лян получили возможность попасть в войска и поступить на службу к Сяо Сюню. Третий лао-е Лян даже стал великим генералом, а младшая дочь главы ведомства Лян вошла во дворец как наложница.
И в конечном итоге она заняла её место.
Чу Чжао стояла перед воротами усадьбы рода Лян, глядя на двух служанок, что задрали носы к самому небу, и вспоминала, как старшая фужэнь Лян когда-то рыдала, стоя перед ней на коленях. Когда третий лао-е Лян получил назначение, он тоже специально прибыл во дворец для аудиенции, почтительно и искренне держался как равный и, несмотря на свои годы, величал её отца старшим.
Они раболепствовали и пресмыкались, ведь их помыслы были велики.
Она больше не желала видеть лица людей из рода Лян.
Впрочем, Чу Чжао не собиралась безрассудно выплёскивать ненависть из прошлой жизни — ведь те события ещё не произошли.
— Где ваша Лян-сяоцзе? — спросила Чу Чжао. — Я пришла повидаться с ней.
Служанки пришли в себя, и их изумление вновь сменилось высокомерием:
— Ты ещё смеешь желать встречи с нашей Лян-сяоцзе! Ты едва не погубила нашу Лян-сяоцзе, и даже если ты придёшь с розгами на спине1 и попросишь прощения, этого будет недостаточно, чтобы искупить вину.
Чу Чжао невольно усмехнулась:
— С какими ещё розгами на спине? В чём же моя вина?
— Ты ранила нашу Лян-сяоцзе, — служанки нахмурились. — Что ты из себя дурочку строишь? Иначе зачем бы ты сбежала, и почему твои дядя с тётей каждый день приходят в нашу усадьбу с извинениями?
— Я не знаю, почему мои дядя и тётя приходят к вам, — сухо ответила Чу Чжао. — Я покинула столицу, чтобы встретиться с отцом и подать жалобу на вашу Лян-сяоцзе.
Служанки вытаращили глаза.
— А-Чжао! — раздался тихий возглас, и из ворот выбежала девушка. — Что ты творишь?
Она подошла и схватила Чу Чжао за руку, а её лицо выражало полное неодобрение.
Чу Чжао посмотрела на Чу Тан и на мгновение даже не узнала её. Перед ней стояла юная Чу Тан, изящная и яркая. Хотя она и была недовольна, в её глазах не было той всепоглощающей ненависти, которую Чу Чжао видела при их последней встрече в той жизни.
— А-цзецзе, ты в тот день тоже там была и сама видела: это она толкнула меня, и я упала с горки камней, — сказала Чу Чжао.
Чу Тан оторопела.
В тот день действительно кое-что произошло: Чу Чжао свалилась с декоративной горки, но, к счастью, та была невысокой. Все вокруг рассмеялись, а потом увидели, как Чу Чжао поднялась с земли и одним ударом ноги столкнула Лян Цинь в воду.
— Ты лжёшь! — выкрикнула выбежавшая следом служанка А Цинь. — Наша Лян-сяоцзе тебя не толкала!
Чу Тан тоже почувствовала растерянность:
— А-Чжао, А Цинь даже не забиралась на камни, она сидела внизу.
Эта двоюродная сестра не только глупа, но теперь ещё и смеет лгать?
Причём ложь её звучит совершенно нелепо.
Не забиралась? На самом деле Чу Чжао этого не знала. Разве могла она помнить, что случилось, когда ей было тринадцать лет? Она даже забыла, как зовут эту Лян-сяоцзе.
Она просто сказала первое, что пришло в голову, а раз это неправда, то и ладно.
— Она не толкала меня, но она оскорбляла меня, — Чу Чжао ни на миг не замялась. — Оскорбляла моего отца, мою мать и насмехалась надо мной. Я оступилась и упала, потому что была вне себя от гнева. Меня унизили, я пережила такой сильный испуг — разумеется, я должна была проучить её.
Она посмотрела на Чу Тан, а затем на служанку.
— Посмеете ли вы сказать, что и этого она не делала?
Чу Тан слегка замешкалась, да и служанка не знала, что ответить.
Над Чу Чжао смеялись все и всегда, это вошло в привычку, и Лян Цинь, конечно, не была исключением.
— Ты… — начала было служанка.
Из ворот вышло ещё несколько прислужниц, окружавших фужэнь. Это была Янь-ши, супруга главы ведомства Лян. На её круглом, полном лице застыло недовольство.
— Что происходит? Пришла Чу Чжао-сяоцзе, а вы её не приглашаете, что-то обсуждаете у ворот.
Чу Чжао смотрела на неё. Облик Янь-ши она помнила смутно, но черты лица и выражение глаз будущей наложницы Лян уже сейчас угадывались в лице её матери.
— Не стоит. Мой отец — опальный чиновник, а матери у меня нет. Такому человеку, как я, не пристало ступать на порог вашей усадьбы, — холодно произнесла Чу Чжао. — Вдруг я снова услышу что-то дурное, снова побью кого-нибудь и опять навлеку на себя неприятности.
Янь-ши, разумеется, знала об этой Чу Чжао. Дочь рассказывала ей, как эта деревенская девчонка пытается им подражать, как говорит с акцентом и при этом изо всех сил старается вести себя как столичная девица. Янь-ши это казалось забавным.
«У этого ребёнка дурное происхождение, — наставляла она дочь. — Не играй с ней, это порочит твоё достоинство».
Теперь же становилось ясно, что у этой деревенщины не только дурное происхождение, но и скверный нрав. Что за вздор она несёт?!
— Ты… ты и впрямь дерзкая! — прикрикнула Янь-ши.
Служанки тоже разгневались:
— Какая дерзость!
— Чу Чжао! — Чу Тан тоже заволновалась. — Ты с ума сошла? Живо извинись перед фужэнь!
Извиниться перед фужэнь Лян?
То, что Чу Чжао не бросилась на неё с кулаками, уже было пределом её милосердия.
События прошлой жизни ещё не случились, она не могла мстить, но и нужды сохранять приличия и поддерживать видимость добрых отношений больше не было.
В этой жизни она не станет иметь дел с родом Лян.
— Это ваша дочь дерзкая, — ледяным тоном произнесла она. — Мой отец — генерал гвардии, и хотя его чин не сравнится с чином главы ведомства Лян, он не преступник. Ваша дочь во всеуслышание заявляла о виновности моего отца, будто бы вынося вердикт вместо самого императора. На этот раз я проучила её лишь во имя сыновнего долга, но если такое повторится, я обвиню её в великом непокорстве и попрании Пути.
Сказав это, она вырвала руку у Чу Тан и вскочила на коня.
Янь-ши застыла в оцепенении, глядя на девушку в седле. Та смотрела на неё сверху вниз. На ней было простое платье без всяких украшений, её юное лицо ещё хранило детские черты, но взгляд был высокомерным, а во всей фигуре сквозило такое величие, что Янь-ши невольно опустила глаза, избегая встречи с ней.
Чу Чжао отвела взгляд, скользнула взором по воротам усадьбы рода Лян, взмахнула хлыстом и в сопровождении служанки А-Лэ умчалась прочь.
Чу Тан не знала, что делать, но понимала, что в такой момент входить в усадьбу Лян нельзя ни в коем случае. Топнув ногой, она крикнула вслед:
— Чу Чжао, вот погоди, я всё расскажу де-де [папе], он тебя проучит! — и бросилась догонять сестру.
В мгновение ока обе Чу-сяоцзе скрылись из виду. Янь-ши с трудом выдохнула, её лицо позеленело от ярости.
— Хорошо! — выкрикнула она. — Хорошо, ну и ну, хороша Чу-сяоцзе!
— Фужэнь, фужэнь, — служанки подхватили её под руки, наперебой уговаривая. — Пожалуйста, не гневайтесь так.
Янь-ши оттолкнула их:
— Она хочет обвинить меня в великом непокорстве? Живо зовите лао-е домой!
Неподалёку от входа в усадьбу рода Лян, на перекрёстке, группа девушек с изумлением наблюдала за этой сценой.
Когда они подошли, Чу Чжао ещё не вошла внутрь, и они не решались приблизиться. Ведь если бы она вошла, они могли бы сказать, что пришли навестить Лян Цинь, но сейчас Чу Чжао загораживала ворота, и они не знали, стоит ли им показываться. К тому же Чу Чжао препиралась со служанкой Лян Цинь, и подойти к ним означало бы оказаться втянутыми в позорную перепалку.
А когда вышла Янь-ши, приближаться стало и вовсе невозможно.
Теперь же, когда зрелище подошло к концу, всё оказалось совсем не так, как они себе представляли. Не было ни признания вины, ни коутоу, ни горьких слёз.
«Чу Чжао сошла с ума?» — эта мысль была у каждой на уме.
Стоявшая впереди всех Ци Лэюнь подумала о другом.
— Чу Чжао сказала, что побила А Цинь за то, что та насмехалась над её отцом, — она повернулась к остальным. — Мы ведь тоже над ним смеялись. Не придёт ли она побить и нас?
- Прийти с розгами на спине и просить прощения (负荆请罪, fù jīng qǐng zuì) — принести глубокие извинения и признать свою вину, буквально «нести на спине терновник, прося наказания». ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
