Шэнь Сихэ стояла в стороне. Увидев, как та склонилась и собралась по-мужски сложить руки в приветствии, она поспешно кашлянула, чтобы не дать ей раскрыть себя.
— Неужто Бу-шицзы возомнил себя гунян? — тут же поддразнил кто-то из младших членов семьи Тао с острым глазом.
Никто не сомневался в Бу Шулинь, ведь в её повседневном поведении и манерах не было ни капли женственности.
Бу Шулинь среагировала мгновенно. Она поспешно опустилась на колени, произнесла благопожелания и после поклона сказала:
— Это всё вина цзюньчжу. Стоит мне признаться ей в своих чувствах, как она твердит, что относится ко мне так же, как к Сюэ Циннян. От её слов я уже и сама начала сомневаться, не гунян ли я…
Все разразились хохотом. Шэнь Сихэ не стала её разоблачать. Тао Чжуаньсянь вручил ей такой же красный конверт, как и всем остальным младшим.
Получив подарок, Бу Шулинь обнаглела ещё больше и обратилась к Тао Чжуаньсяню:
— Тао Гун, в следующем году, прошу вас, будьте ко мне снисходительны.
Она ведь возглавляла список нарушителей в Императорской инспекции. До того как Шэнь Сихэ прибыла в столицу, инспекторы каждый месяц перечисляли добрый десяток её прегрешений.
— В следующем году шицзы станет старше на год, скоро наступит время для церемонии совершеннолетия, пора бы уже вести себя подобающе, — Тао Чжуаньсянь был мягок лишь с Шэнь Сихэ, ко всем остальным он относился как строгий учитель.
Бу Шулинь, не добившись своего, потёрла нос и потихоньку ускользнула.
В ночь новогоднего бодрствования нельзя было ложиться спать. Проведя время с семьёй, Шэнь Сихэ вернулась в свой двор и позвала к себе Биюй и остальных. Веселье госпожи со служанками длилось недолго: первым замяукал Дуаньмин, на которого Биюй насильно надела маленькую красную шапочку.
Вскоре в дверях показался статный силуэт, и Биюй с остальными тут же притихли. Шэнь Сихэ не удивилась. Она и раньше подозревала, что этот действующий без оглядки на других Хуантайцзы не из тех, кто соблюдает приличия. Если уж он вламывался в её покои, то и сегодня вряд ли станет следовать правилам. Так и вышло: он пришёл.
— До наступления дня Юаньчжэн осталось пол-ке, и я хотел проводить старый год и встретить новый вместе с Ю-Ю, — мягко улыбнулся Сяо Хуаян.
— Дянься, это резиденция Императорского инспектора! — напомнила Шэнь Сихэ.
Если бы Тао Чжуаньсянь увидел его здесь, то наверняка отчитал бы так, что живого места не осталось бы.
— Если любишь дом, полюбишь и ворону на его крыше. Если Тао Юйши увидит меня, то, боюсь, ради Ю-Ю он меня пощадит, — Сяо Хуаян переступил через порог, чувствуя себя в полной безопасности. — В канун нового года положено быть с семьёй. Во дворце же есть только господин и подданные. У меня нет близких, и я подумал лишь о Ю-Ю.
Если бы кто-то не знал правды, то по этому тону принял бы его за бездомного нищего с обочины, и никогда бы не поверил, что эти слова принадлежат второму человеку в империи, великому тайцзы.
Шэнь Сихэ прекрасно понимала, что прогнать его не удастся, поэтому отвернулась и перестала обращать на него внимание.
Чжэньчжу и остальные благоразумно отошли в сторону, освободив им место. Сяо Хуаян сел рядом с Шэнь Сихэ и посмотрел на то, как она плетёт узел:
— Эта узелковая верёвка выглядит весьма необычно. Мне как раз такой не хватает, не подарит ли её мне Ю-Ю?
Чжэньчжу и остальные: «…»
Такого бесстыдства, как у тайцзы-дянься, им ещё не доводилось встречать.
Шэнь Сихэ не собиралась ему потакать. Она не прогоняла его лишь потому, что не хотела поднимать шум и давать дедушке повод для лишних объяснений. Дедушка и остальные знали, что она выйдет замуж в Дунгун, но не знали истинных причин и наверняка думали, что она всем сердцем любит Сяо Хуаяна.
— Этот узел я плету для а-де.
Сяо Хуаян, услышав это, будто что-то вспомнил:
— На днях я видел в руках ван-е чашу из плодов лианы. Ю-Ю передарила ван-е мой подарок, что глубоко ранило моё сердце.
— Разве вещи, подаренные дянься, нельзя передаривать? — спросила Шэнь Сихэ, не поднимая головы.
— Можно. Ю-Ю вольна распоряжаться моими подарками как ей угодно, но это не мешает мне печалиться, — упавшим голосом произнёс Сяо Хуаян.
С таким видом он казался невинной жертвой, а Шэнь Сихэ — жестокосердным изменником, бросившим его на произвол судьбы.
— Ю-Ю, не сердись. Я знаю, что ты ко мне бесстрастна, и потому тебе не милы мои дары, — тихо проговорил Сяо Хуаян. — Я не упрекаю тебя и не виню, просто моё сердце невольно болит. Позволь мне немного погрустить, и через мгновение я смогу со всем смириться.
Шэнь Сихэ: «…»
Что она должна была на это ответить? Призывать его к рассудку бесполезно — он и так в своём уме. Заставить его отступить тоже не выйдет — он явно не собирался уходить. А если сказать что-то резкое, он тут же припомнит, как спас её а-де в прошлый раз. В таком случае её слова прозвучат не просто холодно, а по-настоящему грубо.
Ей оставалось лишь хранить молчание.
— Я просто не сдержался и высказал то, что на душе, не принимай близко к сердцу, — снова заговорил Сяо Хуаян. — Я искренне завидую ван-е, у которого есть ты и шицзы. У меня ведь тоже немало братьев и сестёр, но даже в новогоднюю ночь мне не с кем её разделить, и никто не преподнесёт мне подарок, сделанный своими руками… Эх…
Этот вздох, тяжёлый и полный обиды, казалось, окутал его дымкой глубокого одиночества.
Биюй и остальные, слушая его, подумали, что тайцзы-дянься приходится слишком несладко, и невольно прониклись к нему сочувствием.
Шэнь Сихэ: «…»
— Не знаю, дождусь ли я когда-нибудь времени, когда кто-то будет обо мне беспокоиться и готовить к праздникам подарки, сделанные собственноручно, — Сяо Хуаян пристально смотрел на мелькающую в руках Шэнь Сихэ узелковую верёвку. — Чем больше я смотрю на этот узел, сплетённый цзюньчжу, тем искуснее он мне кажется.
Великий Хуантайцзы ради какого-то узелка унижался до такой степени, что Шэнь Сихэ едва не рассмеялась. В конце концов, это был всего лишь узел в форме иероглифа «Фу», в нём не было ничего запретного. Она как раз закончила плетение и одним махом бросила его принцу:
— Забирай!
В ладонь Сяо Хуаяна упал ярко-красный узел в виде живого иероглифа «Фу». Как раз в этот миг раздались взрывы петард и послышались удары колокола, возвещающие о начале дня Юаньчжэн. Лицо Сяо Хуаяна просияло:
— Получив в подарок «Фу» от Ю-Ю в новом году, я непременно буду окружён счастьем весь год.
Шэнь Сихэ и сама не ожидала такого совпадения — стоило ей бросить ему узел, как пробил час нового года.
Она не злилась, просто Сяо Хуаян казался ей несносно болтливым, а она больше всего не любила пустословов. Нужно поскорее найти способ вернуть долг этому человеку, и если он снова станет так упрямо приставать к ней, она просто вырубит его и вышвырнет вон!
Получив желаемое, Сяо Хуаян решил не искушать судьбу. Он бережно спрятал подарок и сразу переключил внимание Шэнь Сихэ:
— Сильно ли празднование Нового года на Северо-Западе отличается от столичного? Как Ю-Ю проводила эти дни раньше?
— На Северо-Западе я всегда встречала праздник с отцом и братом… — Шэнь Сихэ заскучала по а-де и а-сюну. Интересно, не ссорятся ли они сейчас без неё, не затеяли ли драку и смогут ли утром отведать лаовань.
— Лаовань? Я тоже их люблю. Может, приготовим лаовань вместе? — поспешно предложил Сяо Хуаян.
— Это дом Тао, я здесь в гостях! — как она могла сама взяться за готовку?
— Тогда поедем в дом цзюньчжу? — подначивал Сяо Хуаян. — Так ты сможешь передать весточку ван-е и шицзы, что и в этом году приготовила их любимые лаовань.
Шэнь Сихэ на мгновение заколебалась. Ей действительно хотелось приготовить лаовань и она тосковала по жизни на Северо-Западе. Но правила и этикет въелись в её плоть и кровь, и она не могла внезапно уйти, не предупредив хозяев, чтобы те не начали её искать. Поэтому в итоге уловка Сяо Хуаяна не сработала.
Ему оставалось лишь с сожалением вздохнуть о том, что не удалось попробовать лаовань, приготовленные руками Шэнь Сихэ.
Лишь когда небо начало сереть, он вернулся в Дунгун. Первым делом он отрезал прядь своих волос и обвил её вокруг узелка, после чего повесил его над кроватью и, прижавшись к любимой подушке, тихо прошептал:
— Один цунь нитей единого сердца, сто лет цветов долголетия1.
- «Один цунь нитей единого сердца, сто лет цветов долголетия» (一寸同心缕，百年长命花, yī cùn tóng xīn lǚ, bǎi nián cháng mìng huā) — поэтическая метафора, символизирующая вечную привязанность и долголетие супружеского союза. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
