Первое дело о мошенничестве, возникшее с начала введения имперских экзаменов, коснулось не только нынешней группы кандидатов, но и предыдущей, и той, что была до неё. Было очевидно, что если расследование продолжится в том же духе, оно неизбежно вызовет потрясения при императорском дворе, и каждый почувствует угрозу.
Нашлись и те, кто воспользовался случаем, чтобы посеять смуту: ради оправдания или наживы они мутили воду всё сильнее. Император Юнин был вынужден остановиться и прекратить открытое расследование. В результате этого громкого дела три областных инспектора были отстранены от должностей и подверглись обыскам с конфискацией имущества, пострадали пять чиновников округов, более десяти местных чиновников, более десяти столичных чиновников и более сотни человек с учёными степенями!
Когда весть разнеслась, вся поднебесная пришла в волнение.
На этом императорском совете император Юнин был настолько разгневан, что не мог усидеть на месте. Он мерил шагами пространство на возвышении даньчи, отчитывая придворных, отчего министры пали ниц и не смели подняться. Вдоволь выплеснув гнев, император Юнин велел им встать и вернулся в императорское кресло. Одной рукой он сжимал подлокотник, его лицо было холодным и мрачным.
Сначала дело о грабежах могил, теперь — дело о мошенничестве. Между ними не прошло и полугода, и оба случая, несомненно, заставляли сомневаться в мудрости правителя.
В наступившей тишине вперёд вышел министр управления Сюэ Хуэй:
— Бися, дело о мошенничестве на имперских экзаменах следует проследить до событий трёхлетней давности. Вчера вечером я изучал сводные дела и обнаружил, что большинство этих людей — ученики Гу-гуна.
Слова Сюэ Хуэя были весьма уклончивы, однако всем присутствующим стал ясен его замысел: выплеснуть грязную воду на покойника.
Не прошло и года с падения семьи Гу. До этого все знали, какой безграничной властью обладал род Гу. В период наивысшего расцвета семьи Гу Три управления фактически узурпировали императорскую власть. Действительно, многие причастные к делу люди имели связи с семьёй Гу, поэтому сделать Гу Чжао козлом отпущения было удобнее всего.
Как только Сюэ Хуэй замолчал, Сяо Чанцин, который до этого стоял с безучастным видом, словно его душа витала в иных мирах, внезапно посмотрел на него. Его тёмные глубокие зрачки, казалось, сверкали пронзительной остротой, способной видеть людей насквозь.
Министр Цуй Чжэн никак не выразил своего отношения. Начальник канцелярии Сюэ Хэн был до глубины души разочарован в племяннике. Тот хотел пойти по пути Ван Чжэна и заслужить доверие Бися, но полагал, что императору нужны лишь льстецы. Ван Чжэн льстил императору неприметно и обладал исключительной хваткой, Сюэ Хуэй же никогда не смотрелся в зеркало, чтобы увидеть своё уродство, и никогда не взвешивал собственные силы.
Почему имперские экзамены получили такое развитие — у каждого в сердце была своя мера. Бися использовал их, чтобы противостоять Гу Чжао. Если бы не это, разве император обладал бы сейчас столь неоспоримой властью?
И теперь, когда в системе имперских экзаменов обнаружился изъян, вину сваливали на того, чья семья была разрушена из-за процветания этой самой системы. Это выглядело слишком неприглядно.
Те, кто знал правду, разумеется, считали это низким, но для тех, кто её не знал, были способы обмануть их. Тут же кто-то вышел и поддержал Сюэ Хуэя:
— Бися, слова министра Сюэ напомнили мне, что в былые годы Гу-гун не раз чинил препятствия проведению имперских экзаменов, а позже притеснял бедных учеников, вышедших из этой системы. Гу-гун никогда не одобрял экзамены. Сейчас, когда ведётся глубокое расследование мошенничества, выяснилось, что порочные обычаи длятся уже шесть лет, а то и дольше. Половина виновных была в тесных отношениях с Гу-гуном. Возможно, Гу-гун давно подготовил этот план, чтобы подорвать и сдержать систему экзаменов.
Можно было предположить: если бы Гу Чжао не умер, то при возникновении подобного громкого дела он бы властно прекратил проведение имперских экзаменов, вновь позволив знатным семьям захватить власть при дворе.
Чиновники с прямолинейным нравом, которые были выходцами из бедных семей и из-за преданности Бися часто конфликтовали с сыновьями знатных родов, тут же выразили поддержку.
Поддавшись намекам Сюэ Хуэя, они наперебой заговорили о том, что всё это — заговор, давно спланированный Гу Чжао перед смертью. Если бы Бися не проявил мудрость и не обуздал семью Гу заранее, то сегодня императорский двор оказался бы в опасности.
Никто не решился замолвить слово за Гу Чжао. И дело было не в том, что они не понимали сути вещей или среди них не было тех, кто получал от него милости. Просто в этой ситуации кто-то должен был понести самую тяжёлую ответственность: либо Гу Чжао, либо Бися.
Бися был их монархом, и если бы он потерял лицо, это стало бы виной его подданных. С другой стороны, они не знали истинного отношения Бися, и если бы они неосмотрительно выступили вперед, разгневав императора, то пострадали бы они сами и их семьи.
— Бися, — в тот момент, когда чаша весов окончательно склонилась в одну сторону, выступил Синь-ван Сяо Чанцин, который уже давно не брал слова на императорских советах. — Почтенные мужи говорят так уверенно, словно сами в этом участвовали, что не на шутку пугает моё сердце.
— Отбор чиновников через имперские экзамены для службы императорскому двору и создание атмосферы глубокого уважения к учению — это поистине прекрасные меры на благо государства и народа. Ваш сын обладает лишь скудными познаниями и не может сравниться с почтенными мужами, которые десять лет учились у холодного окна 1 и обладают величайшей мудростью, но даже я знаю, что чиновнику должно взращивать в себе добродетель. Неужели вы не знаете принципа «покойный — превыше всего» 2?
— Любые обвинения или поиск виновных должны основываться на доказательствах. Сегодня же господа министры лишь сотрясают воздух, беззастенчиво оскорбляя усопшего. Ваш сын стыдится находиться в одном ряду с такими людьми.
Его слова заставили придворных одного за другим понурить головы. Все вдруг вспомнили, что этот хранивший молчание почти год Синь-ван-дянься в пятнадцать лет одолел в споре великих конфуцианских ученых из Государственной академии.
Бросив взгляд на тех, кто только что порочил имя Гу Чжао, Сяо Чанцин повернулся к императору Юнину и поклонился:
— Бися, семья Гу была оклеветана и погибла напрасно, она уже однажды пострадала от несправедливости. Неужели всё должно повториться? У рода Гу не осталось наследников, но ваш сын по-прежнему является зятем рода Гу. Кто-то посмел до предела оскорбить моего почившего владыку Тайшань, и я прошу Бися рассудить нас и вернуть мне справедливость.
Фраза «зять рода Гу» заставила всех втянуть воздух. Тот запутанный узел отношений между Бися и Гу Чжао невозможно было ни распутать, ни прояснить.
Без Гу Чжао Бися, возможно, не стал бы императором, но без Гу Чжао он бы и не был более десяти лет марионеточным правителем.
Какие именно чувства Бися питал к Гу Чжао — никто не мог разгадать, это было запретной темой. Была ли семья Гу уничтожена несправедливо из-за ложного обвинения — это можно было лишь чувствовать, но не облекать в слова. В глубине души все всё понимали: если сказать, что это была несправедливость — то так оно и было, если сказать, что нет — то тоже правда.
Тот факт, что Бися посмертно оправдал семью Гу — было ли это вынужденным шагом из-за сложившейся ситуации? Или же в его сердце ожили старые чувства — никто не знал ответа. Однако то, что Сяо Чанцин прилюдно упомянул о былой несправедливости в отношении семьи Гу, несомненно, было подобно тому, как если бы он втоптал достоинство Бися в грязь.
Некоторые вещи — лишь уступка монарха, сохранившего каплю благородства. Выставлять их напоказ — всё равно что уничтожать остатки добрых чувств, проявляя ненасытность.
Император Юнин оставался беспристрастным, в его глазах нельзя было прочесть ни гнева, ни радости, пока он смотрел на Сяо Чанцина, стоявшего в зале с низким поклоном.
Все хранили молчание. Сяо Чанъин хотел выйти и заговорить, но Сяо Чанцин остановил его взглядом.
Император Юнин долго молчал, прежде чем произнести:
— Проведение имперских экзаменов — это то, что я всегда продвигал всеми силами, желая, чтобы у государства были достойные люди, а народ был просвещён и учтив. Нынешнее дело о мошенничестве — моё упущение, вызванное недосмотром за людьми. Система экзаменов была создана еще при предыдущей династии и введена при нынешней; изъяны в ней можно обнаружить лишь в ходе применения.
— Повелеваю Трём управлениям и Шести министерствам обсудить, как сделать имперские экзамены строгими и избежать мошенничества. Составьте устав и представьте его мне. Если у кого-то из присутствующих больше нет прошений, на сегодня совет окончен.
Все переглянулись и тут же почтительно проводили Бися.
Совет закончился, и новости о происходящем дошли до ушей Шэнь Сихэ. Она была в ярости от того, что Сюэ Хуэй вызвался очернить покойного Гу Чжао, пытаясь свалить на него вину за дело о мошенничестве.
В тот день, когда она упала в реку, если бы не чудесная связь с Гу Цинчжи, она бы уже давно погибла.
- Десять лет у холодного окна (十年寒窗, shí nián hán chuāng) — образное выражение, означающее долгие годы упорного и лишенного удобств учения ради сдачи экзаменов. ↩︎
- Покойный — превыше всего (死者为大, sǐ zhě wéi dà) — традиционный этический принцип, согласно которому к ушедшему из жизни следует проявлять почтение, прекращая любые земные споры. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
