— Послушай, Ду Инъюэ, ты должен быть счастлив.
Кто-то когда-то повторял эти слова изо дня в день, словно присказку.
Тот человек улыбался всегда и везде, за исключением тех моментов, когда горько плакал.
— Мы ведь договорились. Нужно улыбаться всегда, кроме тех случаев, когда тебе по-настоящему грустно. Никогда и ни при каких обстоятельствах нельзя оставлять волю к жизни. Не оглядывайся в прошлое, смело иди вперёд… Что бы ни случилось, я всегда буду любить тебя.
Слёзы застлали ему глаза. Тем не менее Ду Инъюэ, отчаянно пытаясь улыбнуться, прошептал: «Прощай».
Это было прощание с самым любимым в мире человеком, встретиться с которым вновь было уже невозможно.
— …Ду Инъюэ. Ду Инъюэ. Ты меня слышишь?
Почувствовав хлопок по плечу, Ду Инъюэ, который только что собирался выпить чаю, внезапно пришёл в себя.
— Ой! А! П-простите. Я просто задумался.
— Ничего страшного, хорошо, что сейчас время отдыха. Ты ведь остался совсем один, наверняка сильно устал? Как бы это сказать, казалось, ты пребывал в полном самозабвении. Пока не привыкнешь, не стоит слишком перенапрягаться. Когда нужно спать — спи.
— Что вы, я в порядке!
Глядя на Ду Инъюэ, который ни за что не желал признавать свою усталость, Янь Цин уже миновал стадию беспомощности и почувствовал истинное восхищение.
— Ну и ну… Ладно. Ты выглядишь как самый младший в семье, но на самом деле ты ведь старший сын, верно?
— А-ха-ха, хоть и не в самую точку, но близко. Потому что сначала я был младшим в семье, а потом стал единственным ребёнком.
Янь Цин широко раскрыл глаза.
— …Сначала младшим, потом единственным… Что это значит?
— Когда я родился, меня однажды чуть было не убили и не съели собственные родные.
Поскольку Ду Инъюэ сказал это с лёгкостью и улыбкой на лице, Янь Цину потребовалось немало времени, чтобы осознать смысл услышанного.
— …Что… что ты сказал?
— Ну, понимаете. Моя семья из тех, кто едва сводил концы с концами. А позже из-за борьбы за престол в городе чиновники отобрали всё, что у нас было. Нам стало почти нечего есть. Я был самым маленьким по возрасту и росту, от меня не было никакого толку, поэтому родители и братья решили использовать меня как «запас на экстренный случай». Ведь в той деревне считалось естественным, что детей рожают как рабочую силу, а тех, кто бесполезен, нужно убирать в первую очередь. Но просто убить было бы расточительством, поэтому они решили меня съесть. И вот отец, взяв тесак, без лишних слов замахнулся на меня. Звучит как сказка о призраках, совсем не верится, правда?
Хотя всю семью Янь Цина вырезали убийцы, до того момента он жил в достатке и радости вместе с отцом и матерью. Поэтому такие «родственники» совершенно не укладывались в его голове.
Глядя на онемевшего Янь Цина, который в кои-то веки выглядел растерянным от нехватки слов, Ду Инъюэ улыбнулся.
— Я сейчас повёл себя немного скверно. Прости, Янь Цин. Но всё правда в порядке. Ведь то, что случилось со мной потом, можно описать лишь капелькой печали и огромным-огромным счастьем.
Ду Инъюэ налил чаю для Янь Цина, который всё никак не мог успокоиться, и посмотрел в окно. Под этим ясным небом, что простиралось до самой провинции Хэйчжоу, в старом обветшалом храме той крошечной деревушки жил человек, который мог улыбнуться опавшему листку, пёрышку или распустившемуся у обочины цветку.
— …Случайно проходивший мимо настоятель-дажэнь спас меня, израненного отцом и находившегося при смерти. Затем он забрал меня в деревню Сихуа. После этого я был по-настоящему счастлив.
— Ду Инъюэ…
— Пожалуйста, послушайте. Не знаю почему, но мне хочется, чтобы кто-нибудь помнил об этом.
Янь Цин вдруг почувствовал что-то странное, глядя на этот не по годам взрослый профиль. И тут он осознал… Дело было не в том, что ребёнок хотел стать взрослым. А в том, что Ду Инъюэ давным-давно отказался от своего права быть ребёнком.
— Настоятель-дажэнь был врачом в храме Шуйцзин, что в глухой деревне Сихуа. Может, не мне об этом говорить, но он до самого конца оставался сущим ребёнком. Больше всего на свете он любил жизнь и всё живое. Щебетание птиц у него над ухом, шум ветра в кронах деревьев, звук капель дождя или вид синего неба — всё это приносило ему огромную радость. Даже когда на дне кадки для риса ничего не оставалось, он радостно говорил, что теперь у нас есть повод пойти с Ду Инъюэ в горы за дикими травами. Я видел его улыбку всегда, за исключением тех моментов, когда он горько плакал.
— …Разве это не точное описание тебя самого?
— Мне до него ещё далеко.
Ду Инъюэ прикрыл глаза, словно предаваясь воспоминаниям.
— Такой вот настоятель-дажэнь больше всего на свете дорожил «людьми» и «жизнью»…
Он вспомнил его — человека, безгранично любившего каждое живое существо в этом мире.
— Послушай, Ду Инъюэ. Жить — это замечательно. Ведь благодаря этому я встретил тебя. Когда кого-то любишь, на сердце становится так тепло. Одного этого достаточно, чтобы быть по-настоящему счастливым. Если кто-то счастлив, то и я счастлив, поэтому до самой смерти я буду пребывать в блаженстве. В конце концов, даже то, что птичка снесла яйцо, делает меня счастливым.
— Поскольку он был человеком, не знавшим забот в невообразимой степени, люди извне часто обманывали его. Случаи, когда у него за бесценок забирали дорогие лекарства, были почти обычным делом. Но даже тогда он неизменно улыбался и говорил: «Если это поможет спасти чью-то жизнь, то и ладно». Врачи ведь и так жили бедно… Если бы не доброта жителей деревни Сихуа, мы с настоятелем-дажэнем точно умерли бы с голоду!
Судя по рассказу, этот человек был ещё более наивным простаком, чем Ду Инъюэ. Самое поразительное, что по сравнению с ним Ду Инъюэ казался верхом здравомыслия.
— Да уж… Удивительно, как твой настоятель-дажэнь вообще смог выжить.
— На самом деле настоятель-дажэнь не доверял людской доброте слепо.
Но он знал, что хотя в человеческих чувствах есть место обману и предательству, в них также есть место состраданию и доверию.
— Именно поэтому, когда я сталкиваюсь с чужой добротой, я чувствую себя особенно счастливым. Этого вполне достаточно, чтобы иметь причину жить.
Причина его любви к людям была той же самой. Настоятель когда-то говорил об этом с улыбкой.
Пусть он и походил на ребёнка, на самом деле этот человек выбрал любить этот мир, прекрасно зная обо всём, что в нём происходит.
Только встретившись с ним, Ду Инъюэ по-настоящему осознал смысл слова «любовь».
— Пусть он улыбался, даже когда его обманывали, но если из-за отсутствия денег не получалось собрать лекарство по рецепту или если никакими способами не удавалось спасти жизнь пациента, он рыдал навзрыд. А после он снова поднимал голову и начинал обдумывать новый состав лекарства или способ лечения… Именно такой человек вырастил меня.
В его сияющей улыбке впервые промелькнуло что-то по-детски искреннее.
— Разве я мог не быть счастливым? Пусть мы жили в нужде, пусть порой нечего было есть, пока настоятель улыбался и держал меня за руку, я был счастлив. Если для него счастьем была возможность любить, то для меня счастьем было существование ради него. Однако… я наговорил ему много эгоистичных слов.
— …Ты?
— Да. Сейчас вспоминаю и думаю: как я мог быть таким упрямым? Прямо до красок в лицо —
На мгновение на его лице мелькнула улыбка, похожая на плач.
Янь Цин поставил пустую чашку на стол.
— …Когда он умер?
— А?
— Что такое? Ты ведь всё время говоришь о нём в прошедшем времени.
Ду Инъюэ широко раскрыл глаза, а затем — рассмеялся.
— …Янь Цин, покидая деревню, я заключил с ним уговор. Что бы ни случилось, я всегда буду улыбаться и приложу все силы, чтобы прожить достойную жизнь. Поэтому давай-ка снова примемся за работу.
— Ч-что это вообще за настрой такой!
— Сю Ли и остальные сейчас тоже наверняка трудятся не покладая рук. К тому же я не побоялся отложить то время, когда стану врачом, ради участия в государственных экзаменах. Раз уж наконец возникли обстоятельства, не посрамившие мою решимость, мне нельзя не приложить максимум усилий.
Глядя на Ду Инъюэ, который проворно убирал чайные принадлежности, Янь Цин вдруг задался вопросом:
— Если подумать, почему ты отказался от пути врача ради государственных экзаменов?
— Я вовсе не отказывался от того, чтобы стать врачом… Просто, если бы я стремился лишь к этому, в мире стало бы всего на одного обычного лекаря больше. Я лишь осознал иную возможность: стань я чиновником, обрети я власть — и число поводов для слёз у наставника и у меня могло бы уменьшиться. На самом деле, нынешнее дело — лишь первый шаг к осуществлению моей амбиции!
Янь Цин вспомнил всё произошедшее и в какой-то мере уловил суть его «амбиции».
— Для первого шага это дело кажется чересчур масштабным. Интересно, как там сейчас сяоцзе… В конце концов, первым препятствием стало Министерство работ, и стоит лишь подумать, что здешний шаншу учился в те же годы, что Юй Шунь и шаншу Хуан, как понимаешь — эту преграду одолеть будет непросто…
Из-за того что тема разговора сменилась столь ловко, Янь Цин не заметил: Ду Инъюэ использовал прошедшее время не только когда рассказывал о наставнике, но и когда говорил о самом себе.
— Шаншу Гуань велел передать, что у него совершенно нет свободного времени, поэтому он просит прощения за то, что губернатору области Хун снова пришлось проделать напрасный путь.
Получив от ворот поворот в двадцать третий раз, Сю Ли с улыбкой кивнула чиновнику Министерства работ.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
