Но Мухоу плакала каждую ночь, и с самого его рождения эти всхлипы заменяли ему колыбельную. Поэтому, вместо того чтобы продолжать печалиться, он предпочёл спокойно сдаться. Печаль и отчаяние Мухоу были столь глубоки, а когда Циньюань обнаружил, что их причиной был он сам, у него не осталось места для надежды. Оставалось лишь осознать и принять это. Вот почему он стал таким — молчаливо принявшим тот факт, что Мухоу не может любить сына.
Будь то боль, грусть, одиночество или отчаяние — теперь всё это осело в таких глубинах, откуда не достать воспоминаний.
…Ландыши тихо качались на ветру. Как обычно, возвращаясь из загородного дворца после посещения лечившейся там Мухоу, Циньюань всегда останавливался перед этими белыми цветами на фоне тускнеющего заката. Стоило ему увидеть ландыши, он всегда вспоминал о Мухоу.
(Она была женщиной, не способной выжить в Хоугун.)
Мухоу не желала соперничать в красоте с другими красавицами Хоугун ради славы и богатства, да и не умела этого. Когда она вошла в Хоугун, то была ещё неискушённой девушкой, и до сих пор в ней ничего не изменилось.
Слабость Мухоу должна была стать фактом, принятым им ещё тогда, но почему-то порой, глядя на неё, Циньюань всё равно чувствовал в душе прилив раздражения. Стоило ему подумать о том, что, возможно, и в его жилах течёт кровь этой слабости, он невольно начинал беспокоиться, что всё достигнутое им на пройденном пути окажется хрупким и никчёмным — а признавать этого он не хотел.
(— Так дальше не выжить.)
Пусть ему едва исполнилось десять лет, Циньюань уже собственноручно убил более десяти подосланных убийц. Если хочешь выжить при дворе, нужно быть именно таким, а слабость, подобная той, что была у Мухоу, ни в малейшей степени не допускалась —
В этот момент он услышал доносящийся откуда-то плач.
(…Ребёнок?)
Циньюань нахмурился. Почему в дворцовом саду слышен детский плач?
— Кто здесь?
(………Что это за нелепость?)
Там, распластавшись на земле, лежал какой-то комочек. На лице, которое поднялось и посмотрело на Циньюаня, смешались слёзы, сопли и грязь, превратив его в сплошное грязное пятно, при этом ребёнок издавал непонятные странные всхлипы. Стоило Циньюаню пристально посмотреть на него, как малыш, словно лишившись последних сил, ткнулся лицом прямо в землю. Циньюань и сам удивился: похоже, у ребёнка не осталось сил даже на то, чтобы держать голову.
Судя по месту и по возрасту с одеждой, этот ребёнок, вероятно, был его младшим диди, но в тот момент Циньюань не то что имени его не вспомнил — он вообще забыл о существовании этого брата. Лишь теперь в памяти всплыло, что его самому младшему диди как раз должно быть примерно столько лет.
(…Кажется, его зовут Лю Хуэй?)
— Почему ты плачешь?
Ребёнок, хоть и выбился из сил настолько, что не мог поднять головы, всё же отчаянно пытался смотреть на Циньюаня. Его большие глаза были похожи на кристаллы. Казалось, стоит ему моргнуть, и Циньюань исчезнет, подобно струйке дыма.
Наполненные слезами глаза сияли влажным блеском, и в них не было ни капли злобы. Эти глаза были слишком прекрасны, так что на них было страшно смотреть прямо. В этот момент сквозь рыдания послышалось, как он прерывисто что-то произносит.
— …Так, так одиноко.
Из уст трёхлетнего дитя вырвалась эта фраза.
В тот миг Циньюань не был уверен, промелькнули ли в его сознании воспоминания о Мухоу.
Циньюань впервые по собственной воле подошёл ближе, присел и обнял младшего диди, тихо сказав лишь:
— Вот как.
В безлюдном саду Циньюань принял это оправдание младшего диди, который продолжал плакать и жаловаться, пока солнце не скрылось на западе.
— Эти слова стоили того.
— Я понял. Тебе больше не нужно плакать здесь в одиночестве. Со следующего раза можешь приходить в мой дворец.
То, как он крепко обхватил его шею, жар его маленького тела, то, как он, подобно маленькому зверьку, сжался и продолжал плакать — Циньюань помнит это до сих пор. Но какое именно чувство зародилось тогда в его душе, он понял лишь позже.
— Я твой эр-гэ… Лю Хуэй.
— В то время Лю Хуэю было три года, а Циньюаню — десять.
Это произошло за три года до того, как Мухоу Циньюаня была сослана в провинцию Ча.
I
— Четвёртый сын семьи Лань едет в Гуйян?
Циньюаня окликнул в коридоре его дед по материнской линии, и, услышав эту новость, юноша вскинул бровь.
— Четвёртый сын… если память не изменяет, это Лань Цюин.
— Да. Сейчас при дворе ходят слухи, что тройняшки из семьи Лань намерены представить Лань Цюина какому-то тайцзы.
Циньюань вспомнил тех тройняшек из семьи Лань, которых невозможно было отличить друг от друга. Поступив на службу благодаря тени своих предков, они, ещё не достигнув двадцати лет, уже занимали важные посты, и не было сомнений, что один из них обязательно возглавит семью Лань, став главой рода. Объединение с этой троицей действительно сулило выгоду, но, в отличие от тех няннян, что всё ещё не желали сдаваться, Циньюань уже давно всё разглядел.
(Эти трое не подходят.)
Они типичные мужчины семьи Лань. За их пленительными улыбками уже давно расставлены все приоритеты. Даже если ради сиюминутной выгоды использовать друг друга, в конечном счёте установить с ними доверительные отношения не удастся. Если бы он был уверен в своей способности подчинить их, зная это — другой вопрос, но проблема в том, что сейчас у Циньюаня нет такой силы. Для него они — слишком опасные существа, чтобы держать их рядом.
Просто имя семьи Лань всё ещё необходимо. Если не удаётся приручить старших троих, то совладать с четвёртым сыном, возможно, будет легче. Дед ни в малейшей степени не заметил этих расчётов в душе Циньюаня, лишь с сияющими глазами продолжал говорить:
— Они наверняка намерены устроить твою встречу с ним. При дворе сейчас судачат, будто семья Лань собирается последовать за тобой.
Циньюань изобразил неопределённую улыбку. Он давно знал о замыслах деда, который надеялся, что внук взойдёт на престол. Однако, несмотря на то, что это загородный дворец, если говорить об этом столь прямо, это может поставить Циньюаня в невыгодное положение.
(— Пора бы стать осмотрительнее.)
Для деда остаток жизни невелик, а сейчас авторитет Циньюаня при дворе высок, так что трудно просить его не питать прекрасных грёз.
Мухоу изначально происходила из рода Цзы, и по статусу стояла даже выше тайцзы. В душе дед надеялся, что, продвинув Циньюаня на трон следующего короля, он исполнит их желание вернуться в лоно рода Цзы.
(Как смешно!)
Циньюань ни разу не помышлял о том, чтобы стать королём. Но если не стать королём, придётся столкнуться с расправой — ситуация вокруг него постепенно и неумолимо двигалась к этому. Незаметно и врагов, и союзников стало слишком много. Даже если сам Циньюань не стремится к трону, окружающие люди вознесут его туда. Если так пойдёт и дальше, это неизбежно выльется в борьбу. Лучше как можно скорее заручиться поддержкой семьи Лань и выманить троих братьев семьи Хун, запершихся в провинции Хун; пусть даже это будет лишь ради видимости, нужно заставить их признать себя его подданными. Кроме этого, не было иного способа избежать войны.
(Если усадить на престол старшего брата Ван, можно свести хаос к минимуму, но вот только в этом случае Мухоу…)
Внезапно в конце коридора показался старший брат Ван Циньюаня, то есть первый тайцзы. Заметив Циньюаня, старший брат Ван метнул в него свирепый взгляд своих глубоко посаженных глаз, после чего развернулся и ушёл.
(Он изменился…)
Циньюань не питал неприязни к старшему брату Ван.
В детстве старший брат Ван всегда сдержанно улыбался, и характер у него был мягким. Разница в возрасте у них была невелика. Они часто вместе играли и учились. Однако, когда разрыв в их способностях стал очевиден, не терпящая этого Да-няннян разделила их. После этого она изо дня в день клеветала на Циньюаня в уши старшего брата Ван и требовала от него, менее одарённого, соответствовать уровню Циньюаня. Результатом стало то, что с лица старшего брата Ван навсегда исчезла улыбка; прежде близкий младший диди теперь превратился в объект ненависти и вымещения злобы, и даже его собственные достоинства были утрачены.
На самом деле старший брат Ван не был бездарным человеком. Если бы его правильно воспитали и обучили, он наверняка стал бы добродетельным правителем, умеющим прислушиваться к чужому мнению.
Циньюань тоже вёл себя очень осторожно, чтобы не затмить старшего брата Ван, однако разница в их силах была всё же слишком велика, а не по годам рассудительное поведение Циньюань, напротив, только повышало оценку окружающих в его адрес. Положение же старшего брата Ван, наоборот, становилось всё ниже.
Циньюань тихо вздохнул, приказывая себе больше не думать об этом. На его губах промелькнула самоироничная улыбка.
(Такая сентиментальность мне совсем не свойственна…)
Теперь думать об этом уже бесполезно. И старшему брату Ван, и самому Циньюань оставалось лишь одно — приложить все силы, чтобы сокрушить друг друга; можно лишь сказать, что так сложились обстоятельства. Здесь действительно нельзя было сказать, кто прав, а кто виноват.
Чтобы переменить настроение, Циньюань сменил направление и направился в сторону Хоугун, где находился Лю Хуэй.
Женщина замахнулась на сына изящной тонкой рукой.
— Прочь с глаз моих!!
Длинные ногти женщины без труда полоснули Лю Хуэй по щёке. Лю Хуэй, словно черепаха, изо всех сил сжался в комок, безмолвно дожидаясь, пока минет эта буря. Глядя на сына в таком состоянии, женщина ещё сильнее оскалилась. Слёзы приводили её в ярость, а отсутствие слёз — тем более. Её всё раздражало в сыне, стоило ему только показаться на глаза. Рождение Лю Хуэй не только не помогло ей удержать сердце короля, но и лишило её молодости, из-за чего её красота поблекла. Для неё сын был словно воплотившееся божество чумы.
— Ты даже плакать не умеешь, до чего же ты несносный ребёнок!!
Один только взгляд на сына заставлял её закипать от гнева. Но это был её собственный сын, и она могла обращаться с ним как ей заблагорассудится. Поддавшись порыву, она схватила стоявшую под рукой вазу и уже собиралась обрушить её на голову Лю Хуэй.
— Довольно, пора бы и остановиться.
В самый последний миг Циньюань перехватил её запястье, вывернув его вверх, и встал между ней и Лю Хуэй. Он оттолкнул эту шестую няннян, заставив её отпустить Лю Хуэй, и подхватил на руки дрожащего младшего брата, стоявшего на коленях.
— Лю Хуэй, идём.
— Погоди!! По какому праву ты уводишь его? Он мой сын!
Циньюань медленно обернулся к шестой няннян. Поймав его холодный, лишённый эмоций взгляд, она, казалось, почувствовала, что у неё нет шансов на победу, и замолчала. Несмотря на то что Циньюань был ещё ребёнком, он часто смотрел леденящим взглядом, способным, казалось, убить на месте.
— По какому праву? По праву того, что он мой младший брат. Мне кажется, ты кое-что путаешь: неужели простая блудница, попавшая во дворец в качестве наложницы, может указывать мне? Советую тебе изменить своё отношение, иначе, боюсь, ты скоро всплывёшь на поверхность пруда.
— Что ты сказ…
— Если хочешь похорошеть, лучше перестань тревожиться. Иначе морщин прибавится. Или мне стоит приказать, чтобы тебе прислали белила, которыми любит пользоваться моя Мухоу-дажэнь? Даже после того как она родила меня, она осталась такой же красавицей.
Оставив шестую няннян дрожать от негодования из-за этой беспощадной издёвки, Циньюань ушёл не оборачиваясь.
— Лю Хуэй, ты всё ещё не планируешь перебраться в мои покои?
Вернувшись к себе, Циньюань прикладывал лекарство к ранам Лю Хуэй и задавал вопрос, который повторял уже бесчисленное множество раз.
Лю Хуэй лишь покачал низко опущенной головой.
Циньюань вздохнул. Он не знал, сколько раз уговаривал Лю Хуэй переехать к нему. Но как бы Лю Хуэй ни били и ни ругали, в итоге он всё равно возвращался в покои родной Мухоу. Должно быть, в душе Лю Хуэй всё ещё жили те чувства, которые Циньюань давно отбросил. Даже такую мать Лю Хуэй не мог бросить.
(Совершенно безнадёжная женщина.)
Когда-то она была первой куртизанкой Гуйяна, обладала несравненной красотой и прославленной образованностью, и именно поэтому бесчисленное множество мужчин наперебой льстили ей и угождали. Но, честно говоря, в плане красоты и талантов ей было далеко до его собственной Мухоу.
Не имея за спиной поддержки знатного рода, шестая няннян могла использовать в качестве оружия лишь свою красоту, и теперь на неё уже никто не обращал внимания.
(Глупышка. Почему женщины всегда такие — существа, подвластные эмоциям, невообразимо глупые.)
Впрочем, по крайней мере, эта женщина приспособилась к жизни в Хоугун лучше, чем его Мухоу.
Только он об этом подумал, как Лю Хуэй внезапно поднял голову и спросил:
— Каким человеком была Мухоу-дажэнь старшего брата Ван?
Подумав, что Лю Хуэй разгадал его мысли, Циньюань невольно замялся. Тогда Лю Хуэй смущённо опустил глаза.
— Ну, думаю, она была доброй Мухоу-дажэнь.
Циньюань на мгновение засомневался, как лучше выразиться.
(Должно быть, доброй.)
…Она была слабой женщиной. Но в отличие от матери Лю Хуэй, она не стремилась жадно к славе, богатству и чужой любви.
Действительно, когда её душевное состояние было нестабильным, она порой в слезах повторяла, что было бы лучше, если бы она не родила Циньюань. Но даже если это была лишь видимость, она всё равно изо всех сил старалась поддерживать их внешние отношения матери и сына. Сейчас — пусть и безуспешно — она всё ещё всеми силами старалась не дать Циньюань заметить её истинные мысли, и при каждой встрече отчаянно заставляла себя улыбаться ему.
По правде говоря, она была самой обычной женщиной. Несмотря на то что её сердце было чуть слабее, чем у других, на самом деле она была бы счастлива, живя простой жизнью. Изначально она, должно быть, была женщиной, способной довольствоваться таким малым счастьем. Однако проблема заключалась лишь в том, что в таком месте, как Хоугун, существование «обычных женщин» не допускалось.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
