Если бы дедушка не отправил её в Хоугун и если бы она не родила Циньюаня, Мухоу наверняка была бы счастлива и прожила бы спокойную жизнь. Её некогда стойкие душа и тело, словно пугливая птичка, истощились, и в конце концов Мухоу была вынуждена отправиться на лечение в Лигун. Без сомнения, до такого состояния её довело само пребывание в Хоугуне, а может быть — и он сам, её собственный сын.
Поэтому было вполне естественно, что Мухоу его не любила.
Что ещё важнее, Мухоу, которая всё ещё стойко пыталась притворяться, была куда сильнее его самого, давно бросившего даже попытки изображать любовь. Именно поэтому Циньюань решил, что при любых обстоятельствах должен оберегать такую Мухоу.
— Старший брат Ван…
— Ах, прости, прости… Моя Мухоу — прекрасный и нежный человек.
Циньюань очнулся от своих мыслей и дал Лю Хуэю тот ответ, который мальчик желал услышать. Ту слабость, что лишала Циньюаня дара речи, другие, возможно, сочли бы за нежность. Но главное — он не хотел грубо разрушать надежду, жившую в сердце Лю Хуэя.
— Все называют её Линлань-цзюнь.
— Линлань?
— Да. В это время года они ещё не должны были распуститься — а, вон те уже зацвели. Смотри, эти белые цветы ведь похожи на маленькие колокольчики? Это и есть ландыши.
Лю Хуэй спустился с галереи и на своих маленьких ножках побежал туда, где цвели ландыши. С восторгом и затаённой грустью он пристально разглядывал гроздья скромных белых цветов. В сравнении с его собственной Мухоу, подобной пышному яркому цветку, эти чистые, хрупкие лепестки казались воплощением нежности.
— Однако она очень слаба здоровьем, поэтому ей приходится жить немного поодаль.
О том, что именно родная мать Лю Хуэя, Лю-няннян, издевалась над Мухоу и выжила её из Хоугуна, мальчику знать было незачем.
— …Тогда я могу её навестить?
Циньюань горько усмехнулся. Хоть его мать и была в лучшем состоянии, чем мать Лю Хуэя, её душевное равновесие оставалось зыбким. Он хотел уберечь мальчика от столкновения с реальностью, пока тот не подрастёт. К тому же, когда Лю Хуэй станет старше, состояние Мухоу, возможно, немного улучшится.
Перед глазами Циньюаня возник образ Лю-няннян — одной из тех, кто причинил Мухоу столько боли.
«К тому времени и Лю-няннян, должно быть, станет вести себя сдержаннее».
Циньюань прищурил холодные глаза и сказал Лю Хуэю:
— Когда ты немного подрастёшь, мы вместе отправимся туда. Туда можно дойти пешком.
— Тогда в тот день я сорву эти цветы и подарю ей, хорошо?
Циньюань моргнул… Цветы? Он не помнил, чтобы когда-нибудь видел цветы в руках Мухоу. Цветы…
Лю Хуэй то и дело поглядывал на ландыши, продолжая играть со своим любимым синим мячиком, который подарил ему Циньюань.
Глядя на него, Циньюань улыбнулся, и на душе у него стало легче. Это была искренняя улыбка, которую никто никогда не видел. Только рядом с Лю Хуэем Циньюаню не нужно было носить фальшивую маску. Стоило Лю Хуэю рассмеяться, как Циньюань и сам вспоминал, как это делается.
Для Циньюаня, живущего во лжи и притворстве, Лю Хуэй действительно был последним проблеском надежды. И всё же оставались вещи, которые уже невозможно было исправить, во многом потому, что Циньюань и сам не желал ничего менять.
Даже если бы он лгал, Циньюань больше не жаловался на одиночество — по правде говоря, он перестал его чувствовать. Он давно забыл, как искренне выражать свои чувства, и не считал нужным вспоминать. Для него это было излишним и даже мешало. Он и сам осознавал, что ступил на путь, с которого нет возврата.
Несмотря на уважение к старшему брату, он предпочёл не помогать ему, а бороться за трон Ван Бао. И если он проиграет, его уничтожат.
Поэтому, хотя ему и было жаль старшего брата Ван, Циньюань не колебался. Если бы он мог найти лучший выход, всё сложилось бы иначе. Но теперь всё было уже слишком поздно. Старший брат Ван уже не станет прежним, и даже если бы Циньюань захотел преодолеть пропасть, разделявшую его с няннян или братьями, он не смог бы искоренить глубоко засевшую между ними вражду. Раз зайдя так далеко, их пути уже никогда не пересекутся. Циньюань давно это осознал.
Чтобы выжить, оставалось только идти вперёд.
Он поднял подкатившийся к ногам синий мячик и протянул его Лю Хуэю, в ответ на что мальчик невинно улыбнулся.
— В королевском дворце обитают демоны. Они незаметно, по крупице, пожирают всех, сводя с ума. Это случилось и со старшим братом Ван, и с Мухоу, и сам Циньюань не стал исключением. Единственным, кто остался прежним, был Лю Хуэй.
«Нужно хотя бы защитить Лю Хуэя, не дать ему измениться».
Это было единственным желанием Циньюаня.
II
— Четвёртый сын семьи Лань уже прибыл в Гуйян, верно? Вы упоминали об этом на днях…
— Вот как? Я и не заметил.
Дедушка как раз был в Лигуне, когда Циньюань пришёл навестить Мухоу. То, что он снова завёл об этом речь, удивило Циньюаня. В последнее время поведение дедушки вызывало всё больше подозрений.
«Что-то здесь не так…»
Он казался необычайно воодушевлённым и нетерпеливым. Дедушка всегда был человеком предусмотрительным, и такая неосторожность была ему не свойственна. К тому же он ещё не был настолько стар, чтобы впасть в маразм. Пусть это и был Лигун, но и у стен здесь были уши, и следовало проявлять осторожность. Чем явственнее дедушка демонстрировал свои ожидания, тем в более сложное положение попадал Циньюань. Дедушка не мог этого не понимать.
Циньюаню пришлось сменить тему, заговорив о ландышах в своих руках, чтобы принудительно прекратить разговор о семье Лань.
— Пожалуйста, примите это, Мухоу-дажэнь. Лето уже на пороге, это, должно быть, последние распустившиеся цветы.
Мухоу посмотрела на ландыши с таким изумлением, что Циньюань засомневался, не совершил ли он ошибку… Он просто хотел последовать примеру Лю Хуэя, но, видимо, его поступок оказался слишком внезапным. Однако затем Мухоу принялась осторожно гладить лепестки — этого Циньюань тоже никак не ожидал.
Затем он почти неосознанно взял лежавший рядом персик и очистил его от кожуры, как делал это для Лю Хуэя, после чего протянул плод Мухоу. Этому он научился совсем недавно, заботясь о младшем диди, который вечно забывал поесть, так что в его жесте не было ничего особенного. Передав персик Мухоу, он поспешно встал. Из-за этого он не заметил, как Мухоу во все глаза уставилась на тарелочку с фруктом, словно пыталась прожечь в нём дыру.
Поддавшись порыву, он подошёл к туалетному столику Мухоу. На нём стоял полный набор белил и румян, но ими почти не пользовались. Её неземная красота, за которую её прозвали Линлань-цзюнь, была столь совершенна, что даже ему, её сыну, она казалась ослепительной — ей вовсе не нужно было прибегать к косметике. Она была совсем не похожа на Лю-няннян.
«Что же мне делать дальше?»
Циньюань вертел в руках флакон с притираниями… Издевательства Лю-няннян перешли все границы и с каждым днём становились всё суровее. Несколько дней назад она в очередном приступе гнева вырвала из рук Лю Хуэя мячик и швырнула его в пруд. Если бы речь шла только о мячике, это было бы полбеды, но он опасался, что однажды под угрозой окажется сама жизнь Лю Хуэя. Нужно было срочно что-то предпринять.
Погружённый в эти мысли, Циньюань поставил флакон на место.
Попрощавшись и покинув Лигун Мухоу, Циньюань направился не во дворец, а в лавки у подножия городских стен. Лю Хуэй очень расстроился из-за того, что его мячик выбросили, и Циньюань пообещал купить ему новый.
Перед одной из лавок его внимание привлекла сетка с мячиками, которые сразу ему приглянулись, и он немедленно их купил. Лишь выйдя из лавки, он почувствовал, что атмосфера вокруг изменилась.
«Как же это раздражает…»
Спустя некоторое время под низко опущенным платком, закрывающим глаза, Циньюань цокнул языком. Он был уверен, что сможет оторваться от преследователей на полпути, но не ожидал, что они будут держаться так цепко. Должно быть, их было несколько, и действовали они на редкость слаженно.
(«…Они не лыком шиты, чьи же это люди?»)
Было очевидно, что они отличались от тех низкопробных меченосцев или неумелых наёмных убийц, которых обычно нанимали няннян и которыми можно было пожертвовать в любой момент. Поняв, что избавиться от них будет непросто, Циньюань намеренно свернул в узкий переулок. Там было безлюдно, но достаточно просторно, к тому же имелось множество укрытий — в ситуации «один против многих» такое место давало преимущество.
Только он собрался развернуться и дать им отпор, как произошло нечто непредвиденное.
— Стойте! Обижать девушку — это слишком подло!
Внезапно выскочивший ребёнок заставил Циньюаня вскинуть брови… что это ещё за малец?
Этот юноша, который был даже младше Циньюаня, носил на поясе величественный драгоценный меч, совсем не подходящий его возрасту. По его благородным манерам и изысканному акценту, характерному для провинции Лань, Циньюань сразу догадался, кто перед ним.
(«А… так это тот четвёртый сын семьи Лань, о котором упоминал дедушка».)
Циньюань опустил платок ещё ниже: «Ну, покажи мне, на что ты способен».
(«Посмотрим, как далеко ты сможешь зайти».)
— едва он успел подумать о том, чтобы остаться в стороне и понаблюдать, как юношу с быстротой молнии, не дающей даже уши прикрыть, отшвырнули к стене.
— …………………………….
Это было просто мгновенное поражение, и Циньюань невольно почувствовал, как в нём закипает негодование. У него даже не нашлось времени на изумление.
Действительно, в его приёмах смутно угадывался стиль семьи Сыма — практичный и без лишних движений. Для своего возраста он не был слабым. Однако он всё равно не дотягивал до уровня, которого требовал Циньюань, а что ещё хуже…
(«…Сражается слишком благородно и открыто».)
Казалось, он совершенно не смыслил в подлых и грязных приёмах, а лишь упрямо и честно пытался одолеть убийц в открытом бою. Если бы он обладал силой уровня генерала Суна, тогда и говорить было бы не о чем, но у этого мальца либо не всё в порядке с головой, либо ещё что-то.
Этот облик «шао-е из благородной семьи», который не шёл ни в какое сравнение с теми чудовищными тройняшками, заставил Циньюаню почувствовать, будто в его голове разыгралась снежная буря — бесполезности тоже должен быть предел, что за шутки.
Хотя ему очень хотелось бросить этого никчёмного мальчишку и просто уйти, если бы он сейчас оставил четвёртого сына семьи Лань на произвол судьбы, в будущем это могло обернуться неприятностями.
(«Вместо этих наёмников я бы лучше покончил с тобой!»)
Циньюань в гневе топнул по земле и, взмывая ввысь и пикируя вниз, применил искусство меча, в одиночку противостоя трём убийцам. Посреди боя его меч сломался, и он выхватил из рук остолбеневшего шао-е его величественный клинок, продолжая сражаться.
Противники были сильны и знали, когда нужно отступать. В конце концов им удалось мастерски скрыться, отчего индекс недовольства Циньюаня резко подскочил. Хотя отчасти это произошло из-за того, что ему приходилось одновременно защищать этого мальчишку, то, что он не прикончил ни одного врага, всё равно не лезло ни в какие ворота.
(«…Неужели есть няннян, способная нанять таких убийц? Настолько хорошо обученные наёмники встречаются редко».)
Мысль промелькнула в голове Циньюаня. Существовала одна семья, специализирующаяся на воспитании таких убийц. Но не может быть.
(«Неужели и та семья пришла в движение?..»)
В этот момент юноша, который до этого лишь молча наблюдал со стороны, внезапно ляпнул лишнее:
— Неужели… ты не девочка, а парень?
Эти слова окончательно переполнили чашу терпения Циньюаня, и тому стоило благодарить небеса за то, что Циньюань его не убил.
В порыве ярости Циньюань поднял меч и постучал им по кончику носа юноши. Глупый малец, тебе стоит похвалить себя за то, что сумел до такой степени меня разозлить. Циньюань впился в него взглядом, полным абсолютного холода, и тихо процедил:
— Исчезни с моих глаз!
Это была… первая памятная фраза, сказанная Циньюанем Цю Ину.
Пока тот стоял в оцепенении, провожая взглядом уходящего Циньюаня, позади Цю Ина раздался насмешливый голос:
— Неужели ты хотел разыграть из себя героя, спасающего красавицу, а в итоге наткнулся на жуткую «Гунчжу»?
— Сюнь…
Увидев своего друга, «зелёную сливу и бамбуковую лошадку», который не спеша появился лишь после окончания схватки, Цю Ин, скрипя зубами от злости, уставился на него.
— Я же говорил тебе не вмешиваться. А ты просто не слушал.
— Как я мог не вмешаться! Я про то, почему ты не пришёл на помощь в бою! Ты ведь как-никак мой телохранитель!
— Разве не ты сам, громко смеясь, сказал, что не нуждаешься в моей охране? Не ты ли хотел использовать свою великолепную технику меча, чтобы одного за другим одолеть врагов, а затем изящно спасти прекрасную Гунчжу и начать любовь длиною в сто лет… да ещё и напевал при этом «ля-ля-ля». Послушай, а не потому ли ты так заважничал, что скоро должен встретиться со старшими братьями?
— Ты-ты-ты, какой же ты шумный!
Цю Ин поднял упавший меч, чувствуя на душе пустоту. Он негодующе ворчал:
— Проклятье… тот парень оказался мужчиной… да ещё и с таким скверным характером…
Сюнь смотрел в ту сторону, куда ушла «Гунчжу». Хотя его боевое мастерство было смешано с приёмами собственного изобретения, он сражался лучше, чем можно было представить.
(«А он весьма неплох. Так это и есть второй тайцзы?..»)
Ничего не поделаешь с тем, что Цю Ин-шао-е оказался в глазах того человека никчёмным. В то же время Сюня беспокоили странные движения тех убийц. Хотя он мог судить лишь на основе знаний, полученных в семье Сыма, по всему выходило, что они очень похожи на тех «марионеток-убийц», которых взращивают в семье Пяо.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
