— Мой мудрый советник. Знаешь ли ты, кто самый страшный убийца в Шайжэньцзэй?
Чжидосин постукивал друг о друга зажатыми в ладони шахматными фигурками, издававшими сухое «ка-ла, ка-ла».
— Да, я знаю, — ответил он. — Это я.
Чао Гай весело рассмеялся. Стоило этому советнику составить лишь один план, и количество трупов легко превысило бы число тех, кто пал от руки самого Чао Гая. Пусть он не сделал ни единого шага из этой тесной каморки, именно он был самым искусным убийцей в Шайжэньцзэй.
Самый непростительный мудрец, павший на само дно преисподней.
В порывах ночного ветра Янь Цин широко открыл глаза.
Ему почудилось, будто кто-то зовёт его. Почувствовав сильный трепет в груди, Янь Цин глубоко вдохнул.
…Отчего же? Этот зовущий голос один за другим пробуждал глубоко зарытые воспоминания.
— Я вспомнил… имена моих цзецзе. Э Хуан-да-цзецзе и Нюй Ин-сяо-цзецзе.
Вслед за этим в его сознании отозвалось и позабытое напутствие:
«Будь сильным и добрым ребёнком».
— Прости, — подумал Янь Цин, и слёзы тихо покатились по его лицу. — Прости, сяо-цзецзе.
Я определённо не смогу исполнить твоё желание.
IV
Вскоре Циньюань заметил, что Янь Цин уходит куда-то каждую ночь. В ту самую ночь, когда Циньюань достаточно окреп, чтобы свободно двигаться, он немедленно последовал за ним. Причина была проста — ему было не по себе.
«Чтобы истребить Шайжэньцзэй…»
Этот парень глуп, словно бездонная кадка. Каждую ночь вот так выбираться на поиски — он что, возомнил себя тайным агентом? Циньюань не удивился бы, если бы Янь Цин уже попал в поле зрения Мин Сяна и его людей.
По пути он потерял Янь Цина из виду, но спустя некоторое время обнаружил его в просвете между зарослями.
Янь Цин сидел на корне дерева, подогнув одно колено и прижимая правую руку. Он замер в позе, будто молил небеса о чём-то, прижав тыльную сторону ладони ко лбу. Циньюаню это показалось странным, хотя на раненого тот не походил.
Внезапно Янь Цин медленно открыл сомкнутые веки. Его глаза, подобные бездне, заставили Циньюаня забыть, как дышать. У него даже волосы на теле встали дыбом.
Вместе с этим тяжёлым, как сама тьма, взглядом по округе разлилась леденящая душу аура.
На лице Янь Цина застыло выражение, которого Циньюань никогда прежде не видел.
Вернее сказать, оно было абсолютно бесстрастным.
Почему-то Циньюаню показалось, что эта правая рука подобна мечу. Мечу, чей эфес по самую рукоять залит кровью.
Янь Цин очень медленным движением откинулся назад. Он вытянул шею, словно обращая молитву к луне. И лишь однажды слегка моргнул.
Ночной ветер растрепал волосы Янь Цина, скрывая это совершенно лишённое эмоций лицо.
— Говорят, на луне есть дворец, где растёт коричное дерево и живёт прекрасная дева.
Циньюань не сразу понял, к чему это говорит Янь Цин. А когда пришёл в себя, Янь Цин уже смотрел прямо на него и улыбался, как обычно.
— Это правда?
Однако Янь Цин всё ещё сжимал руку, и его улыбка была скорее попыткой казаться прежним, чем искренним чувством. Даже на расстоянии Циньюань ощущал кожей, как в наэлектризованном воздухе разливается острая боль.
Янь Цин заговорил лишь для того, чтобы не дать Циньюаню подойти ближе, но тот, не колеблясь, шагнул вперёд.
— Если ты не будешь спать, то станешь ещё глупее.
— Ничего не поделаешь, не спится мне.
«Каждую ночь?» — хотел спросить Циньюань, но передумал. В конце концов… это его не касалось.
С этими мыслями Циньюань отломил ветку и кончиком прута начал писать на земле иероглифы.
— Хэнъэ. Так зовут небожительницу, живущую на луне.
— О-о, так вот как пишется это имя. Моя цзецзе всегда с гордостью говорила, что в её имени есть тот же знак, что и у лунной девы.
Слово «цзецзе» заставило Циньюаня вскинуть брови. Не похоже было, что такое слово может сорваться с губ Янь Цина… впрочем, кто знает. Циньюань решил спросить:
— Как звали твоих цзецзе?
— Э Хуан и Нюй Ин… кажется.
Циньюань широко открыл глаза. Э Хуан и Нюй Ин? Он начертал иероглифы. Э Хуан. Нюй Ин.
— Легендарные красавицы-сёстры из мифических времён, ставшие жёнами императора. Обе они были знамениты как добродетельные ванфэй.
— Вот как? А я? Что насчёт меня? Что означает моё имя?
Циньюань лишь хранил молчание с суровым лицом.
О «Ланцзы» Янь Цине не было упоминаний ни в мифах, ни в героических сказаниях, но это имя было на слуху у каждого.
Сильный и закалённый, с благородным и свободным обликом. Стоило ему взять в руки лук или сжать кулаки — и ему не было равных. Честный, наделённый мудростью и отвагой, он к тому же мастерски играл на цине. С безмятежным и ясным взглядом, вечно с цветком за ухом и веером за поясом. Он появлялся внезапно, с яркими нефритовыми кольцами на руках, не ища богатства или славы, а лишь помогая слабым и искореняя зло.
В народных преданиях — всеми любимый, доблестный муж. Это и был «Ланцзы» Янь Цин.
Циньюань почувствовал недовольство, поэтому, хоть это и не было ложью, его объяснение вышло крайне небрежным:
— Да так, просто некий тип из здешних мест, прославившийся одним дельцем.
— Ну де, в самом деле! Надо же было так небрежно подойти к выбору моего имени!
«Если учесть, что ты и впрямь телохранитель с горы Иньлан и для местных — тот самый “некий тип, прославившийся дельцем”, то твой старик проявил поразительную прозорливость».
Раньше Циньюань уже задавался этим вопросом, и теперь он снова всплыл в его голове. Судя по именам, родители Янь Цина явно не были простыми крестьянами. Так почему же тогда Янь Цин оказался в рядах Шайжэньцзэй?
— Чем сейчас занимается твоя семья?
— Спят, — Янь Цин улыбнулся. Затем он и сам закрыл глаза, будто его сморил сон. — Все они… спят.
Он произнёс это так, будто с наступлением утра все они непременно проснутся.
В тот миг, когда Циньюань осознал истинный смысл этих слов, он невольно отвёл взгляд.
Несмотря на свой выдающийся ум, Циньюань не умел сопереживать чужим чувствам. Раньше у него просто не было таких людей рядом. Поэтому, даже если он говорил что-то неуместное, он никогда не чувствовал вины.
Он совершенно не понимал, что нужно говорить в таких случаях, как просить прощения или как утешать.
«Чтобы истребить Шайжэньцзэй…»
Семья Янь Цина наверняка была убита. Вся. Вероятно, они погибли от рук разбойников Шайжэньцзэй.
Даже поняв причину, Циньюань не знал, что сказать Янь Цину, и просто стоял на месте.
Он понял, откуда взялся тот холодный блеск в глазах, который он только что видел, но в то же время не мог до конца этого осознать.
— …Ты ведь уже способен сделать это, не так ли?
У него уже было достаточно сил для мести, но он до сих пор не начал действовать.
Янь Цин открыл глаза и согласно кивнул.
— Способен. Но так нельзя. Даже если я убью Чао Гая, убью Мин Сяна, убью всех, кого смогу, пока не иссякнут силы… единственным, кто получит удовлетворение, буду я сам.
Циньюань лишился дара речи. Янь Цин, казалось, сам не понимал истинной ценности своих слов.
— Так нельзя. Поэтому, хоть я и могу, я этого не сделаю… не сделаю.
Янь Цин повторял это снова и снова, будто убеждая самого себя.
Пока он остаётся в Шайжэньцзэй, воспоминания преследуют его, даже если он того не хочет.
Он вспоминал залитую кровью усадьбу, растерзанных родных и лицо Мин Сяна, который пробрался в их дом под видом художника.
Стоило лишь вспомнить об этом, как душу захлёстывала жажда убийства, способная свести с ума. Это было хуже гнева или ненависти. Тут даже месть была бессильна. Потому что, стань он таким, он превратился бы в простого убийцу-демона. Стал бы точно таким же, как тот человек, подобный злому духу.
Однако именно такой жизнью он жил изо дня в день на протяжении восьми лет.
— Я… уже сломался. Стоит мне взять в руки меч, и я, возможно, убью даже тебя. Я не силён умом, и только так могу выживать. Если вещь сломалась, её уже не починить, поэтому я решил, что если и ломаться, то лишь один раз. Только в этом деле нельзя допускать ошибки.
Ледяная тьма. То, что сокрыто в плотно запертом ящике, опустившемся на глубокое дно. Крепко сжатая правая рука.
Он поднял голову, словно вознося молитву луне.
Тая в себе столь глубокую тьму, Янь Цин сам всё же оставался солнцем. Он ни за что не откроет этот ящик. Сдерживая крышку стальной волей, когда-нибудь, когда силы иссякнут, он наверняка уничтожит самого себя прежде, чем причинит вред другим… Не так, как Циньюань.
Смутно верилось, что если он обнажит меч хоть раз помимо того единственного случая, Янь Цин больше не сможет жить. Казалось, он просто исчезнет и никогда больше не появится.
Циньюань никогда прежде не встречал такого человека, как он.
— Послушай, Ци, тот диди, которого ты подобрал…
Услышав это, Циньюань невольно вздрогнул от потрясения.
— Думаю, он всё ещё ждёт тебя. Поэтому возвращайся скорее. Это не то место, где ты должен находиться.
Заметив выражение лица Циньюаня, Янь Цин снова рассмеялся.
— Но если тебе действительно некуда идти, следуй за мной. Когда всё закончится, мы уйдём.
— …Куда же?
— Туда, где ты сможешь улыбаться, а я — спокойно спать… В место, где можно будет никого не убивать.
Давай вместе искать это место, что является лишь во снах.
Пойдём вместе.
Когда эти слова звучали из уст Янь Цин, казалось, что даже такая глупая мечта может исполниться.
Циньюань хотел было усмехнуться, но не смог. Он и сам не знал почему.
Циньюань заиграл на маленькой флейте, висевшей у него на груди. Услышав эту простую, но прекрасную колыбельную, Янь Цин закрыл глаза. Накатила сонливость, словно само тело и душа начали таять; Янь Цин давно не чувствовал в сердце такого умиротворения.
— Знаешь, Ци… — под звуки флейты Янь Цин прошептал: — …Было бы так хорошо, если бы мы могли уйти вместе.
Слушая эти слова, Циньюань чувствовал, что речь шла не о нём, а о финале, которого желал сам Янь Цин.
После того как Циньюань поправился, он не ушёл, но по-прежнему ничего не делал. Однако, если Янь Цин заводил об этом разговор, тот с недовольным видом начинал играть на флейте. Тогда Янь Цин засыпал подле него. Все вокруг видели, как ловко он усмиряет «Маленького Вихря», и потому авторитет Янь Цин и его Дагэ по прозвищу «Дуаньмин Эр-лан» вырос, хотя они были всего лишь кухонными работниками.
Янь Цин ничего не скрывал от Циньюаня. При нём он, ничуть не стесняясь, расставлял войска на шахматной доске, отмечая численность, расположение, запасы провианта, оружия и знаки ловушек, и даже просил Циньюаня научить его простым иероглифам. Когда Циньюань полностью восстановил силы, Янь Цин самовольно представил его тайно пробравшемуся к ним Мастеру Нань как своего «нового ученика».
В этот миг Циньюань по-настоящему изменился в лице от изумления.
— Мастер Нань?! Тот самый, знаменитый?
— Что такое, ты его знаешь?
— Ты идиот?! Как ты ухитрился следовать за Мастером Нань целых восемь лет?! Просто невероятно. Он — легендарный мастер боевых искусств, который редко является взору, сколько бы героев ни пытались добиться встречи с ним. С чего бы ему брать в ученики такого тупицу, как ты?!
— Это я-то тупица?! Никакой он не легендарный мастер, просто он нелюдимый, вот и не показывается на глаза.
— Сказал «тупица» — значит тупица. Как он может быть нелюдимым? Даже тот генерал Сун потратил целый месяц, каждый день поднимаясь в горы, чтобы в итоге увидеть его всего на три дня!
— А это ещё кто? Хотя тот, кто смог целый месяц ночевать под открытым небом на горе Иньлан, должно быть, человек незаурядный. Вы помните, кто это был, Мастер?
— Дай-ка подумать… Припоминаю, был один месяц, когда кто-то каждый день вопил в горах: «Умоляю! Умоляю!», но так и не сказал в итоге, о чём именно просит. Загадочная личность.
У Циньюаня едва челюсть не отвисла. А Мастер Нань, ко всему прочему, продолжал недовольно ворчать:
— Точно. А потом пришло письмо, в котором говорилось, что домой пришлют вкусную баранину. Я радостно отправился её забирать, но не ожидал, что тот владелец овец внезапно нападёт на меня. В итоге мне пришлось потратить три дня, чтобы выиграть всех тех овец.
Кто бы мог подумать, что такова правда о «свитке встречи генерала Суна с легендарным мастером боевых искусств». Генерал Сун вечно хвастался тем, что «за три дня познал все секреты тактики», а на деле всё оказалось вот так. Какое разочарование. Похоже, «Операция Баранина» могла сработать только на Мастере Нань.
День за днём проходили, и Мастер Нань, похоже, вовсе не собирался помогать Янь Цин. Он просто по своему желанию бродил по Ляншаню и то и дело силой тащил Циньюаня на тренировки. Когда Циньюань протестовал, Янь Цин со смехом говорил:
— Должно быть, он чувствует в тебе родственную душу и считает напарником. Он ведь совсем не умеет общаться с людьми, и друзей у него нет.
Циньюаню нечего было на это ответить.
Стоя подле Янь Цин и глядя вверх сквозь просветы в густой листве, можно было увидеть лазурное небо. Словно находишься на дне глубокого колодца. И пусть человек всё ещё пребывает в самых недрах ада, пока он рядом с Янь Цин, удивительным образом его глаза видят не тьму, а ясный день.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
