— Ты думаешь, я поверю в такое глупое объяснение?
— Как тебе угодно. В любом случае, если ты мне не веришь, меня это не заденет. Верить или нет — твоё право.
Игнорируя Циньюаня, которого задели за живое, Янь Цин принялся что-то бормотать себе под нос, раздумывая, как же ему временно называть юношу.
— Имя… какое же имя… имя… Шу Ци.
Внезапно в голове всплыло имя, заставившее Янь Цина удивлённо вскрикнуть. Это имя было…
Невероятно. Рядом с этим парнем важные вещи, которые давно были забыты, всплывали одна за другой, точно пузырьки пены.
— …Буду звать тебя Ци. Если не нравится — назови своё настоящее имя. А меня зовут Янь Цин, Лан Яньцин.
Тот, кого нарекли именем Ци, услышав это, невольно нахмурился. Лан Яньцин?.. Его родители нарочно дали ему такое имя?
— В общем, сначала поешь каши. Мой старший брат помогает на кухне, он готовит просто превосходно.
Янь Цин поставил котелок. Циньюань неосознанно поискал глазами меч, но его нигде не было видно.
Вдруг он почувствовал, что что-то коснулось груди. Опустив взгляд, он увидел висевшую на шее маленькую дудочку.
…Что-то знакомое. Это была игрушечная дудочка, оброненная тем убитым деревенским жителем. Он смутно помнил: это Янь Цин повесил её ему на шею. Взамен исчезнувшего меча Янь Цин отдал ему эту дудочку.
Янь Цин ничего не сказал. Ни единого слова упрёка или осуждения. Циньюань чувствовал: даже если он сорвёт дудочку или выбросит её, Янь Цин, скорее всего, всё равно ничего не скажет.
«Как тебе угодно».
Смысл этой фразы заключался в том, что он должен был думать сам.
Подбородок слегка задрожал. Перед глазами стояла реальность, которую не хотелось признавать. Оковы были сняты, но он не знал, куда бежать и что делать. У Циньюаня в руках ничего не осталось. Совсем ничего. Перестав быть тайцзы, он ощутил такую пустоту, что не мог найти ни единой причины, чтобы выбраться со дна этой зловонной канавы.
«…Я исполню твоё желание».
Желание? Если даже он сам не знает своих желаний, как ты можешь о них знать?
— Посмотри на своё лицо, неужели пытаешься постичь какую-то вселенскую истину? Эй, каша, я её подогрел.
Циньюань уставился на протянутую ему миску. Принимать пищу — значит продолжать жить. На дне этого ада, если не есть, рано или поздно умрёшь.
— Что, мне тебя покормить? Какой же ты капризный. Сделаю скидку на твои раны, но только на три дня!
— И вовсе нет! С чего ты взял, что мне нужно, чтобы меня кормили?! Давай сюда!
Столкнувшись с Янь Цином, который совершенно не замечал его внутренних терзаний, Циньюань был вынужден быстро оставить мысли о голодовке.
Наблюдая за тем, как благородно ест Циньюань, Янь Цин искренне восхитился. Тело юноши должно было быть настолько слабым, что он не смог бы даже удержать миску, но он ничем этого не выдавал. Степень его упрямства вызывала уважение. И ещё… точно, он вспомнил, что его родные за едой вели себя так же чинно. Каждый раз, глядя на этого парня, он невольно вспоминал о разном.
— Хочешь ещё добавки?
Циньюань молча протянул миску. Ну и высокомерный же тип. Впрочем, то, что у него есть силы есть — это хорошо.
— О, кстати. У тебя такой умный вид, ты ведь наверняка умеешь писать? Знаешь, как пишется «соломенный дождевик»?
Сначала Циньюань не хотел обращать на него внимания, но потом подумал, что будет слишком унизительно, если этот парень сочтёт его дураком. Он выхватил половник из рук Янь Цина и кончиком ручки начал писать прямо на земле.
«Юйхэюй» (Примечание: в японском языке слово «дождевик» записывается именно этими иероглифами).
Янь Цин долго и серьёзно вглядывался в написанное, беспрестанно кивая. Точно, именно так, а не «дождь и каппа».
(Как и следовало ожидать, старший брат вовсе никакой не мудрец!)
— Ого, как здорово, ты и правда очень умный.
— Это те, кто не умеет писать, слишком глупы.
Услышав холодную реплику Циньюаня, Янь Цину оставалось лишь почесать затылок и горько усмехнуться. И то верно.
Циньюань уже отвернулся, собираясь продолжить сон и не обращать внимания на Янь Цина, но после минутного молчания всё же не удержался и спросил:
— …Ты… почему ты здесь?
Янь Цин коснулся пальцами шрама на левой щеке, сделал глубокий вдох и слегка улыбнулся. Ответ был прост.
— Чтобы истребить банду Шарэньцзэй.
— На следующий день у Циньюаня случилось расстройство желудка, и живот болел целых три дня. Причиной стало то, что в разгар жаркого лета каша в котелке застоялась и испортилась. Однако Янь Цин и его старший брат, Скоропостижный Эр-лан, евшие из того же котелка, были бодры и полны сил. Оба никак не могли понять, почему Циньюаня скрутила эта загадочная боль в животе. Более того, виновник происшедшего, Янь Цин, вынес вердикт: «Просто тело слишком слабое». Несчастный Циньюань из-за этого втайне принял твёрдое решение: он обязательно останется здесь, пока не одолеет Янь Цина.
— Вот как… Значит, ему дали прозвище Сяо Гунь Ван?
Чжи До Син тихо рассмеялся.
Мин Сян же, напротив, сохранял мрачное выражение лица. Одержав убедительную победу в поединке и красиво разделавшись с Сяо Сюаньфэном, Янь Цин тут же получил прозвище Сяо Гунь Ван.
Победитель Сяо Сюаньфэна может требовать награду — это незыблемое правило. Учитывая его статус новичка, попроси он крупную сумму денег или положение, это наверняка вызвало бы споры. Но в итоге он потребовал лишь самого Сяо Сюаньфэна, чем избежал чужой зависти.
Неизвестно, был ли это расчёт той обезьяны, но толпа соучастников, наблюдавших за дуэлью, стала идеальными свидетелями, так что Мин Сян не мог строить против него тайные козни. Такой исход, разумеется, не радовал Мин Сяна.
— Ты уверен, что всё в порядке? Просто оставить Сяо Сюаньфэна на произвол судьбы. Я всё же считаю, что лучше убить его, чем отпускать.
— К чему теперь об этом говорить. Если и нужно было убивать его, то делать это следовало, пока оковы на нём ещё не были сняты. Не забывай, он — юноша, который даже в кандалах сумел воздвигнуть гору из трупов. Теперь оков нет, кто сможет его убить? К тому же, я лечил его вовсе не для того, чтобы ты превратил Сяо Сюаньфэна в свою игрушку. И более того, неужели ты забыл, что Сяо Сюаньфэн — гость, которого нельзя убивать? Я знаю, что глава и ты приняли его на временное хранение от Анье.
Щека Мин Сяна дёрнулась, выдавая нервную реакцию. Об истинном облике Анье, оказывавшего банде Шарэньцзэй огромную финансовую помощь, в организации знали только Чао Гай и Мин Сян. Даже Чжи До Син, занимавший третье место, в лучшем случае лишь слышал о существовании такого человека.
— …Он не говорил, что нам запрещено его убивать. Сказал лишь, что мы можем растить его, как нам заблагорассудится.
Чжи До Син про себя холодно усмехнулся: слова Мин Сяна звучали так, будто он признавал, что банда Шарэньцзэй находится в подчинении у Анье.
— Тогда вернусь к делу, Мин Сян… Похоже, у нас завёлся предатель.
Раздражение в глазах Мин Сяна мгновенно исчезло, сменившись привычным выражением лица заместителя главы.
— Это правда?
— Скорее всего… В последнее время вероятность нападения карательных отрядов армий различных провинций резко возросла. Это означает возможность утечки информации. Похоже, придётся заново проверить прошлое всех людей.
Чжи До Син передал Мин Сяну подробный отчёт о нападениях за последние несколько месяцев. В частности, сейчас, когда Ча Юаньсюнь отправился на родину навестить близких, поступили сведения о его перемещении к горе Иньлан.
— Если посмотреть на сроки, время как раз подходящее, это и правда внушает беспокойство.
— …Ты имеешь в виду гору Иньлан?
— Нельзя утверждать наверняка, что это гора Иньлан. Однако это определённо связано с провинциальной армией, прошу провести расследование в этом направлении.
Мин Сян с бесстрастным лицом посмотрел на Чжи До Сина и полуиронично произнёс:
— …Посмотри на тебя, ты уже полностью стал частью банды Шарэньцзэй.
— Потому что таково моё обещание главе.
От этой фразы лицо Мин Сяна исказилось. Чжи До Син был человеком, которого Чао Гай по какой-то прихоти однажды привёл с собой.
Его прошлое и настоящее имя никогда не предавались огласке. Чао Гай как-то сказал ему: «Если хоть в чём-то проявишь скрытность, я немедленно тебя убью». И всё же Чжидосин жив до сих пор. Это всё, что Мин Сян знал об этом человеке.
Однако Мин Сян до сих пор не мог полностью доверять этому человеку, чей кроткий взгляд оставался неизменным, несмотря на долгие годы, проведённые среди разбойников Шажэньцзэй.
— …В последнее время ты почти не работаешь. Сейчас, когда Ча Юаньсюнь всё вынюхивает повсюду, самое время тебе проявить свои способности. В конце концов, ты военный советник, третий по старшинству.
После недолгого молчания Чжидосин, вопреки ожиданиям, кивнул.
— …Я понимаю. Как только обсужу всё с вождём и получу его разрешение, я начну действовать.
Если его слова станут явью, это будет означать, что после долгого перерыва Чжидосин приступит к масштабным действиям. Раньше ни один составленный им план нападения не знал провала. Если ему удастся разделаться с Ча Юаньсюнем, Чжидосин заслужит великую славу, и его положение среди сообщников стремительно вырастет.
Теперь Мин Сян уже не мог признать, что только что пытался его уязвить, и потому широким шагом вышел вон, словно стремясь стряхнуть с себя неодолимое чувство тревоги.
(Как же это неприятно.)
В последнее время Мин Сяна раздражало абсолютно всё. И то, что Сяо Сюаньфэн ускользнул из его рук, и то, что его самого, казалось, вот-вот сделают подчинённым Чжидосина — решительно всё вызывало у него неприязнь.
(И о чём только думает главарь.)
Чао Гай, предводитель Шажэньцзэй, правил бандой с помощью неоспоримой абсолютной силы и жестокого гнёта. И всё же этот вождь был совершенно безразличен к самим Шажэньцзэй, сваливая все хлопоты на Мин Сяна. При этом он питал необъяснимую привязанность к самому существованию организации.
«Поработай ещё года два. А до тех пор веди себя смирно, Мин Сян».
…Каждый раз, вспоминая эти слова Чао Гая, Мин Сян чувствовал, как в самой глубине души зарождается дрожь. Порой ему казалось, что Чао Гай видит его насквозь. Но у того не было причин знать правду. Мин Сян признавал, что Чао Гай непревзойдённо силён, но не более того. Сейчас главарь целыми днями предавался пьянству, редко показывался подчинённым и почти не являлся на собрания верхушки. Тем более он не мог заметить, что Мин Сян втайне связался с Анье.
Невольно Мин Сян остановился. На его губах застыла мрачная усмешка самобичевания, порождённая переплетением любви и ненависти.
По сей день Чао Гай оставался единственным мужчиной, способным одним лишь взглядом заставить Мин Сяна похолодеть от ужаса, подчинить его и вынудить, подобно псу, пресмыкаться у своих ног. Так было и в это самое мгновение. Поэтому, даже осознавая, что Шажэньцзэй доживают последние дни, Мин Сян всё равно оставался. С одной стороны он презирал Чао Гая, а с другой — беспрекословно ему повиновался. Он оставался в этом мрачном углу, куда, возможно, никогда не проникал свет.
…Впрочем, это не имело значения. Для Мин Сяна Шажэньцзэй были тождественны Чао Гаю, и всё, кроме Чао Гая, не имело смысла. Однако с появлением Чжидосина что-то внутри Мин Сяна начало медленно рушиться.
Если бы десять лет назад он мог твёрдо верить в то, что является единственным доверенным лицом Чао Гая, то наверняка не стал бы тайно связываться с Анье.
Внезапно до его ноздрей донёсся аромат того самого вина, которое так любил главарь. Тот, кто совсем перестал покидать своё логово на вершине горы, по идее, не мог здесь появиться. «Может, навестить его после долгой разлуки?» — подумал он, но в итоге ноги сами понесли его в сторону, противоположную горному убежищу. Ну и пусть. Мин Сян хотел делать только то, что желал сам.
Совсем скоро Мин Сян сам покинет Шажэньцзэй.
…После ухода Мин Сяна в жилище Чжидосина, оставшегося в одиночестве, ветер принёс невесть откуда взявшийся аромат вина. Чжидосин медленно поднял голову — в какой-то момент там возник рослый силач. Он всегда появлялся по собственной прихоти, неизменно бесшумно, и лишь запах вина возвещал о его приходе.
— Каким ветром вас занесло, вождь?
Чао Гай не ответил. Он лишь поставил кувшин с вином и, мелькнув тенью, бесшумно приблизился к Чжидосину. Он совсем не изменился — всё тот же человек, подобный густой чёрной тени. Его облик запоминался куда сильнее, чем черты лица.
— На этот раз тоже будем играть в шахматы?
Вместо ответа Чао Гай достал доску. Чжидосин же кончиками пальцев стал по одному собирать аккуратно расставленные на доске фигуры.
— Кажется, грядёт сражение. Это будет крупное дело, верно? Я составлю план.
Чао Гай пристально посмотрел на Чжидосина. Его глаза помутнели от алкоголя, но взгляд по-прежнему оставался острым, словно лезвие клинка.
— …Хорошо. Не забывай об «уговоре». Если хоть в чём-то проявишь скрытность…
На мгновение взоры Чжидосина и Чао Гая встретились. Глаза, которые доселе ни разу не выказывали покорности Чао Гаю, и теперь смотрели на него открыто и прямо.
— Понимаю. Я не умру. И потому пощады не будет.
В его слабом голосе, похожем на вздох ветерка, таился клинок, подобный вихрю. Услышав это, Чао Гай рассмеялся.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
