Ван Цзи принял позу для игры и извлёк прекрасные звуки. Лю Хуэй почему-то вдруг почувствовал, что человек, о котором Ван Цзи сказал в последней фразе, — это не кто иной, как его покойный отец, король Цзянь Хуа.
Ван Цзи так и стоял там, медленно перебирая струны гуциня.
— Не только Хун Сюули, но и Хун Шао Кэ, Лань Цюин, Ли Цзянью, Цзы Угуань и другие, кто всегда наблюдал за вами… Ведь таких важных людей ещё много. Я думаю, вы, возможно, сохраняли этот настрой ради защиты тех, кто окружает вас, тех, кого вы не можете потерять, ради желаний любимых людей.
Так оно и было. И Лю Хуэй вовсе не считал, что это неправильно.
Однако сейчас он определённо в чём-то заблуждался. Потому что, если продолжать в том же духе, ошибок станет ещё больше, и тогда, кто бы его ни порицал, он не сможет даже пошевелиться. Поэтому Лю Хуэй, боясь поступить неверно, хранил молчание. Его подбородок слегка дрожал.
Ван Цзи сделал вид, что не заметил этого, и продолжил играть на гуцине. Нежные звуки были безмятежны и спокойны, словно ночной лес.
— …Но я, Ваше Величество, совсем другой.
В ночном воздухе шелестела листва, а вдали мягко колыхалось пламя свечей в фонарях.
— Я приложил столько усилий ради того, что ненавижу.
— …Ради того, что… ненавидите?
Ван Цзи с особенной силой ударил по струнам.
— Я всем сердцем ненавидел вашего отца-короля.
Этот звук сорвался на последнем слове, которое нельзя было оставлять без внимания, и прозвучал словно отрицание. Однако Лю Хуэй, искушённый в боевых искусствах, не мог ошибиться, и Ван Цзи, должно быть, тоже это понимал. Именно поэтому слова предназначались лишь для ушей Лю Хуэя.
Лю Хуэй был ошеломлён. Кажется, прежде он никогда не встречал человека, который открыто назвал бы его отца ненавистным.
Прежний король Цзянь Хуа. Его называли Тираном Крови, воспевали как героя-короля, ставшего вторым воплощением короля Цан Сюаня. И он же был тем отцом, которого больше всех почитал старший брат Циньюань.
Пальцы Ван Цзи перебирали струны. Звуки один за другим подхватывались ночным ветром и уносились в неведомую даль.
— Я действительно его ненавидел. Он никогда не щадил слабых, убивал всех, кто стоял на пути, и перед его абсолютной силой все должны были склонить головы. Я никогда не признавал этого человека… Никогда. В отличие от вас, я старался не ради защиты того, что люблю, а ради борьбы с тем, что ненавижу, ради того, чтобы всё изменить.
Лю Хуэй слышал об этом от генерала Суна. Тот генерал, что до самого конца сражался против его отца, и был прежним Ван Цзи. Вот как всё обстояло.
— Если говорить о том, что я ненавижу, то этого наберётся целая гора. Войны, голод, болезни… и горы трупов, куда ни глянь. Хотя это и было «обычным» делом, я всё равно ненавидел такую «обыденность». Мне отчаянно хотелось её изменить. В своих владениях и поместьях я нанимал как можно больше людей, в неурожайные годы сажал самые выносливые культуры и повсюду искал способы помочь беднякам. До введения системы государственных экзаменов большинство аристократов и чиновников были невежественны и бездарны. Целыми днями они только и знали, что слагать нелепые, странные стихи, и пропадали в вертепах среди разврата и песен… А может, они всё понимали. Понимали, что скоро придёт нечто ужасное. Наступит день гибели. И раз уж они знали это наперёд, то просто отводили глаза от реальности, продолжая идти к саморазрушению.
Они были подобны плодам, что вот-вот сгниют и упадут. А поскольку все они уже давно осыпались, от них исходил странный, приторно-сладкий запах гнили.
— В то время я был ненамного старше вас нынешнего, и у меня не было власти… Но даже тогда я глубоко осознавал: если стоящие наверху аристократы и чиновники не изменятся, то всё остальное — пустые разговоры. Именно поэтому я обучал детей знатных семей по всей стране и отправлял их на службу… Однако, не имея власти, я ничего не мог изменить. Вскоре на престол взошёл Гунцзы Цзяньхуа. Он не питал никаких надежд в отношении этих аристократов и чиновников. Поэтому он без остатка истребил все семейные кланы. Из-за того, что ваш отец не умел идти на компромисс, он выбрал путь беспощадной и полной чистки… Даже после воцарения его методы не изменились. Об этом вы тоже должны знать.
Лю Хуэй отвёл взгляд. Так оно и было. Из пяти старших братьев-гунцзы выжил лишь изгнанный Циньюань. У Лю Хуэя не осталось ни одного кровного родственника. Хотя были и другие братья, выжившие в борьбе за престол, в итоге все они были казнены по приказу отца. Будь то выжившие гунцзы, наложницы или даже целые кланы — и влиятельная знать, и чиновники были истреблены до последнего человека.
Тогдашний Лю Хуэй знал об этом, но в его сердце не было никаких чувств. Он и так не любил тех братьев и наложниц, поэтому ему и в голову не приходило просить за них отца. Даже слыша об их казнях, он считал, что события в том далёком мире не имеют к нему отношения, и никогда не думал, что отец поступает неправильно. Только и всего. Он забыл даже о последней капле сострадания.
Внезапно Лю Хуэй почувствовал, как от воспоминаний о себе прежнем по спине пробежал холод. Когда отец одного за другим казнил его братьев и матерей-наложниц, он, десятилетний мальчик, поначалу ничего не чувствовавший, впервые ощутил некую странную тревогу.
— …Вы хотите сказать… что отец… он поступил неправильно?
Расспрашивать о делах минувших дней теперь не имело никакого смысла. Это был лишь разговор, лишённый практической ценности.
Кончики пальцев Ван Цзи, перебиравшие струны, замерли. Мелодия резко оборвалась, и её отзвуки, подобно мелким осколкам, растаяли в темноте ночи.
— Он и канцлер Сяо блестяще довели до конца то, что не удалось мне. Пусть даже реки крови лились, пусть погибло бесчисленное множество людей. Все в один голос твердили: «Ничего не поделаешь». Да, чтобы закончить войну, иного пути не было. Но вот что удивительно: лишь сами король Цзянь Хуа и канцлер Сяо ни разу не произнесли этих слов. Если бы они сказали это хоть раз, то я смог бы открыто обвинить их в ошибке.
Да, нашлось бы множество других способов, и какими бы красивыми словами они ни оправдывались, я бы смог разбить все их доводы.
Но до самого конца они не дали никаких объяснений. «Не возлагайте на меня надежд», — даже когда он с усмешкой бросал подобные колкие фразы, он жил по своей воле и так же умер. «Дальше делайте что хотите» — таковы были его последние слова.
Ван Цзи подумал, что, возможно, он ошибался. Прежний король в его представлении не был тем человеком, которым стоило восхищаться. Но иного подходящего определения он подобрать не мог. Тот просто выбрал один путь из множества возможных. И этот путь привёл к рекам крови и гибели бесчисленного множества людей.
— …Приходится признать. Назначение способных людей независимо от их происхождения, введение системы государственных экзаменов, открытые двери для талантов… Всё это сделало страну богаче и сильнее, чем прежде. Но важнее всего то… что они положили конец той беспросветной войне. То, что не удалось мне, эти двое… совершили методами, которые нельзя назвать ошибочными. Хотя всё же…
Никто не говорил, что это было ошибкой. Но всё же он не хотел этого признавать. Должно быть, существовало множество других способов. Возможно, он намеревался посвятить всю жизнь тому, чтобы доказать: поступки покойного короля были ошибочными, и именно поэтому до сих пор неустанно трудился и разъезжал повсюду. Порой Ван Цзи думал именно так.
— …Я трудился до сих пор ради того, что ненавижу. В отличие от вас, кто старается ради того, что «любит», и ни о чём другом не помышляет. Вы думаете лишь об исполнении желаний народа или других людей, ни разу не задумавшись о том, что это — ваша государственная обязанность. Это всего лишь чистой воды самолюбование.
— …А?
— Прошу Ваше Величество хорошенько обдумать то, что я вам говорю. По крайней мере, я в своих государственных делах стремился не к постепенному исполнению так называемых «желаний» подданных и народа, а к тому, чтобы всеми силами уменьшить количество того, что народу «ненавистно». Подготовка и меры борьбы с голодом, засухой, наводнениями, эпидемиями и стихийными бедствиями; искоренение предрассудков, дискриминации, несправедливости и беспочвенных суеверий… Хотя подобных «ненавистных вещей», которые необходимо искоренить, целые горы, я никогда не колебался. Правильно это или нет, но даже в прежние времена в государственных делах всё это было обязательным к исполнению. При этом совершенно не нужно слишком беспокоиться о чужих оценках или переживать о том, что подобные действия вызовут неприязнь у подданных или народа.
Пряди волос на лбу Лю Хуэй слегка колыхались на ветру.
Те «ненавистные вещи» — именно это имел в виду Ван Цзи в своём первоначальном вопросе.
Вот что это значило.
— Я занимаюсь государственными делами вовсе не из-за так называемой «любви». Куй Хуанъи, Сунь Линван и остальные — тоже. …И, боюсь, Хун Гуаньли — не исключение.
Лю Хуэй внезапно пришёл в себя. Ван Цзи назвал Сю Ли — Хун Гуаньли. Он впервые слышал, чтобы тот использовал обращение «чиновник» по отношению к ней.
— Она ведь тоже не из-за какой-то «любви» решила стать этим непонятным чиновником. Так называемая «любовь» — лишь чувство, которое легко угасает с течением времени, а когда чувство исчезает, человек становится ни на что не способен. Какую бы работу вы ни выполняли, если полагаться лишь на такие чувства, итог всегда будет один. Даже если получится продолжать трудиться, это будет лишь поиском всевозможных оправданий. Пусть даже ради того, чтобы прокормить семью… просто больше не хочется видеть подобные картины, не хочется больше таких воспоминаний. Раз уж есть мир, который хочется увидеть… тогда…
Эти слова Сю Ли когда-то сказала Лю Хуэй. «Я больше не хочу таких воспоминаний», — так она говорила.
— Даже если это лишь человеческие силы, можно изменить очень многое.
«Поэтому я стану чиновником», — сказала она.
Для Лю Хуэй исполнить это было так же просто, как бросить корм карпам в пруду; он без малейших колебаний удовлетворил ту «просьбу».
Вопреки резкости этих слов, он, как ни странно, не почувствовал ни капли критики или иронии. Лишь полное спокойствие. Пальцы Ван Цзи продолжали перебирать струны. Почему он выбрал мелодию, столь нежную, похожую на утешение или колыбельную?
Хотя эта мелодия снова казалась знакомой, будто он слышал её когда-то и где-то, он так и не смог вспомнить.
— …Я не считаю, что Ваше Величество чрезмерно одарены судьбой, и не говорю, что ваше восшествие на трон ради того, что вы любите, было ошибкой. Это всего лишь факт. …Будь я на вашем месте, я бы взвесил всё в этой мучительной борьбе с тем, что мне ненавистно, и если бы понял, что из-за этого дорогие мне люди будут умирать один за другим, я бы никогда не совершил подобной глупости.
Эти последние слова крайне поразили Лю Хуэй. Он поднял голову, собираясь возразить Ван Цзи, но неожиданно встретился с его глубоким взглядом.
— …Но я об этом не жалею. Были ли то сомнения или тревоги, но это путь, который я выбрал сам. Я не считаю его ошибочным. Именно поэтому, Ваше Величество, я не могу в это поверить…
Ван Цзи смотрел на Лю Хуэй предельно открыто и прямо.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
