— Э? Зачем ты так говоришь, Чжу Цуй-сяоцзе!
— Ты когда-нибудь задумывался о моих чувствах в те времена, что я провела в заднем дворце, ничтожный слизняк! Кстати, «Гань Цзян» и «Мо Се» я не позволю тебе забрать, они останутся у меня на хранении! Быстрее, отдай их!
Чжу Цуй, не терпя возражений, выхватила пару драгоценных мечей из рук Цю Ина и быстро вышла.
— Как же так? Погодите, ну почему? Я ведь должен вернуть эти мечи! Чжу Цуй-сяоцзе!
— Когда придёт время, эти мечи сами вернутся к королю. Сейчас их божественная сила немного истощена, пусть пока побудут в семье Пяо.
Цю Ин посмотрел на Лю Хуа, ответившую так непринуждённо, и был вынужден признать её правоту. Это была та самая реальность, которой он всё это время не желал смотреть в глаза.
Ему почудилось, будто Сюнь презрительно фыркнул. На самом деле Цю Ин и сам понимал, что из-за обилия событий он так и не выразил Чжу Цуй свои чувства подобающим образом. Неважно, шла ли речь о симпатии или о любви. Нет, на самом деле возможностей было предостаточно, но стоило ему увидеть Чжу Цуй, как слова почему-то застревали в горле. Цю Ин уныло понурил плечи, а сверху раздался чистый, словно звон серебряного колокольчика, и на диво трогательный (?) смех.
— Ну что, теперь ты понял?
— …Да. От одного осознания того, что великая жрица тоже может выйти замуж, мне стало гораздо спокойнее на душе. Я очень боялся, что условием для становления великой жрицей является вечное одиночество. Если бы это и впрямь было так, я бы совершенно не знал, что делать.
«До чего же необучаемый малый». Лю Хуа подумала так, но не произнесла вслух, лишь прыснула от смеха. Однако по какой-то причине, хотя этот человек и казался ей нелепым, она всё же ощутила — совсем чуть-чуть, едва уловимо — некое тёплое чувство, похожее на облегчение.
— …Ты не спросишь меня, сколько ещё осталось жить Чжу Цуй?
— Разве вы не говорили, что она сама так решила? Как и Сю Ли-дажэнь, с того самого мига, когда Чжу Цуй-сяоцзе выбрала стезю великой жрицы, она уже определила, кто её господин.
Цю Ин вспомнил о Сю Ли, погружённой в глубокий сон в соседней комнате. В этот миг он, наконец, всем сердцем осознал, что именно их группа отняла у Сю Ли, и понял, почему Лю Хуа и Куй Хуанъи с холодными усмешками бросали им те оскорбительные слова.
Цю Ин не мог просить нынешнюю Чжу Цуй поступить как-то иначе, ведь он сам был таким же.
— …Я хочу помочь ей исполнить все её желания. Но даже так, есть вещи, в которых я не могу уступить. Что бы ни говорили другие, я обязательно должен вернуться в столицу и противостоять Ван Цзи-дажэню. Если Чжу Цуй-сяоцзе и члены вашей семьи решат встать на сторону врагов короля, я не пойду на компромисс. Часть меня невозможно изменить даже ради Чжу Цуй-сяоцзе. И раз так, я не могу эгоистично вмешиваться в срок жизни, оставшийся Чжу Цуй-сяоцзе, и не могу требовать от неё бросить выбранный ею путь и пойти другим. Такие слова не могут сорваться с моих губ.
И всё же именно этого Лю Хуэй и остальные, нисколько не смущаясь, потребовали от Сю Ли. С видом знатоков её души, они всего за один день приняли решение, что Сю Ли должна оставить службу и войти в задний дворец. Сю Ли было некуда бежать, её загнали в угол и вынудили согласиться.
Цю Ин вспомнил свою сестру, которая была вне себя от ярости. Нельзя повторять по отношению к Чжу Цуй те ошибки, что были совершены с Сю Ли.
— …Есть вещи, которые нельзя изменить. Но несмотря на это, чувства к любимой, те заветные и важные желания, что хочется донести до неё, остаются прежними. Нет причин сдаваться, даже не попытавшись их передать. Если я захочу что-то узнать, мне не следует слышать это от вас. Я лично спрошу об этом Чжу Цуй-сяоцзе.
— …Хм. Похоже, ты наконец-то немного научился сначала думать, а потом говорить.
— Вашими молитвами… Что ж, мне пора.
Тут Лю Хуа нарушила молчание и заговорила по собственной воле. Это было сказано ею впервые и, возможно, в последний раз.
— …Давным-давно один мужчина с таким же выражением лица покинул семью Пяо и ушёл во «внешний мир».
В тот миг голос Лю Хуа звучал иначе, чем обычно. В нём больше не было ледяного холода, он лился тихо — настолько, что можно было усомниться, произносила ли она эти слова на самом деле. Цю Ин был крайне поражён, заметив в Лю Хуа тень сомнения. В её спокойствии сквозило смирение и отрешённость, словно она размышляла над этим сотню лет, но так и не пришла к выводу. Однако, понимая, что иного шанса может не представиться, она была вынуждена сделать выбор. Это даже не было окончательным решением; скорее она заговорила лишь для того, чтобы высказаться и донести свои мысли — первые и последние слова Лю Хуа.
— Он ясно сказал, что однажды обязательно вернётся, но до сих пор так ни разу и не пришёл.
Цю Ин медленно развернулся всем телом, вновь встав лицом к Лю Хуа.
— Если быть точной, это не было его обещанием. Моя жизнь и моё время больше не принадлежали мне, я должна была посвятить их тем, кто нуждался в моей защите. А тот человек просто сказал всё, что хотел, и ушёл.
Тот человек сказал: «Давай снова встретимся, когда наступят сумерки».
«Однажды я обязательно вернусь. Вернусь в этот прекрасный небесный замок, в тот час заката, который ты так любишь. А до тех пор позволь нам расстаться на время, и когда настанет день моего возвращения…»
Однако его слова так никогда и не исполнились. Он не сдержал ни единого слова.
— …Годы летели, и тот человек выбрал не меня, а другого господина. Он преклонил колени перед тем мужчиной, а на меня натянул тетиву лука. И так продолжалось десятилетиями… Что ж, можно лишь сказать, что и такое случается.
В её облике одновременно угадывалось и упрямство прекрасной юной принцессы, и особая усталость пожилой знатной дамы. Тёмные, как ночь, глаза подёрнулись густым туманом, словно скрывая в себе целый лес. Спокойно и лениво она ворошила события далёкого прошлого и смотрела в шкатулку воспоминаний, будто рассказывала о ком-то чужом. Та шкатулка давно опустела и стояла там лишь потому, что в этом заключался единственный смысл её существования.
Да, именно так это слышалось Цю Ину. И всё же, хоть это и звучало так, но…
— Не поддавайся пустой сентиментальности. Договори, что хотел, и уходи. Только выбранный тобой господин может позволить себе нарушить обещание… Даже если слова были брошены на ветер, даже если позже выяснится, что шкатулка на самом деле пуста, сама шкатулка всё равно занимает своё место. Даже если она больше не вызывает чувств, она никуда не делась. Поэтому не давай легкомысленных обещаний, которые не сможешь исполнить. В сердце великой жрицы нет лишнего места для пустой шкатулки. А если оно и найдётся, лучше употребить его на что-то более стоящее.
— …Это не так.
Лю Хуа по-прежнему подпирала щеку рукой, но подняла глаза на Цю Ина.
— …Хотя он нарушил обещание и предал тебя — возможно, ты злилась, — твоя злость не длилась вечно. Даже если какие-то чувства и остались, для тебя они стали чем-то ничтожным.
— …
— Даже столкнувшись с предательством, ты не стала таить ненависть всю жизнь. В глубине души ты решила: раз таков был путь, выбранный тем человеком, значит, нужно смириться и отпустить. А те немногие места в сердце, что ты прежде хранила для него, ты отдала другим людям или иным задачам. Да, как ты только что сказала, употребила их на нечто «более стоящее»… Подобное…
Хриплый голос. Лю Хуа, словно внезапно прозрев, увидела сердце «кое-кого», и в её груди всколыхнулась буря эмоций.
— …Подобное слишком тяжело вынести. Было бы легче, если бы меня считали пустой шкатулкой или досадной помехой — пока это место в твоём сердце существует, это можно перетерпеть. Однако жить в одном мире и осознавать, что ты считаешь нас обитателями разных миров, идущими по разным дорогам — это невыносимая мука… Это гораздо больнее, чем быть забытой.
В это мгновение Лю Хуа почудился голос Юйю. Она слегка приоткрыла глаза. Затем нахмурилась, словно желая прогнать из головы этот звук, напоминающий о сумерках, и плотно сомкнула длинные ресницы. Но лишь на мгновение.
— Вы только что сказали, что он выбрал другого господина? Это слишком глупо. «Однажды я обязательно вернусь» — подобное обещание должно принадлежать мужчине и женщине, это слова, которые произносят, прощаясь с любимым человеком.
— …………
— Разумеется, нельзя обещать господину то, чего не можешь исполнить. Однако когда стоишь перед самым важным, любимым человеком, желание оставить обещание — это естественное человеческое чувство. В этом нет ничего странного!
Абсолютное восхищение и благородное величие, к которому не дозволено даже прикоснуться. В ней нельзя было найти любовной сладости, лишь подавляющее очарование, которое лишало воли и заставляло невольно склонять голову. Ледяная императрица никогда не сможет смотреть лишь на одного человека. Верно…
— Ваши любовь, жизнь и сама судьба, возможно, больше не принадлежат вам; вы обязаны посвятить их соплеменникам, нуждающимся в вашей защите, и тем, кто пришёл искать у вас крова. На мимолётное обещание вы не дадите ответа. Он давно понял, что, если не случится чуда, вы не сможете любить его одного. По сравнению с этим быть простым подданным гораздо легче. Обычный мужчина не вынесет того, чтобы всю жизнь любить вас и не получать ничего взамен. Но тот человек иной. Вот почему я не верю, что его чувства были ничтожны.
Цю Ин выдержал паузу, глубоко вздохнул и произнёс эти слова. Он говорил их Лю Хуа и одновременно самому себе в будущем.
— Он вернётся. В час заката.
От этих слов на лице Лю Хуа впервые промелькнуло удивление.
Цю Ин и сам не понимал, почему в тот миг у него вырвались слова «в час заката».
Лю Хуа молча протянула белоснежную руку, снова подпёрла подбородок и посмотрела в молодые глаза Лань Цюина. Он был действительно молод. Даже в юности у Лю Хуа никогда не было такого взгляда. Она с детских лет несла на плечах непосильное бремя ответственности; в её руках была лишь суровая реальность, и на мечты не оставалось сил. Однако… в глазах Юйю, возможно, когда-то светилось нечто подобное.
Они не виделись больше пятидесяти лет, и сейчас Лю Хуа помнила лишь его голос, напоминающий сумерки.
— Ты и впрямь мечтатель. Истинный мужчина семьи Лань.
— Я хочу видеть мечты, которые могут сбыться. Реальность, с которой столкнулись наши предшественники, для нас является будущим. Я хочу, чтобы оно стоило того, чтобы к нему стремиться — всегда, до самого конца.
— А ты смел в речах.
Лю Хуа искривила губы, и показалось, будто она улыбнулась. То была гордая, яркая и величественная, но мимолётная улыбка.
Красота, подобная ночной луне — одинокая и надменная. Хотя её всё ещё нельзя было назвать нежной, она больше не казалась неистовой или пугающей, как прежде. Если эта улыбка была дана ей от рождения, то она по праву могла зваться прирождённой императрицей. В отличие от Чжу Цуй или Сю Ли, лишь в эти редкие мгновения она пересекала пространство и время, вырываясь из оков прожитых лет и возвращаясь к своему истинному облику. Сбрасывая панцирь, наросший за долгие годы, она постепенно становилась чистой и прозрачной. Прекрасной… и призрачной, словно крылья стрекозы.
— Один бедный поэт пел так: «Это задача, на которую предшественники тратят всю жизнь, и это единственное ценное наследие; накопить его труднее, чем тысячи золотых, и тех, кому это под силу, — единицы». Лань Цюин, мои любовь, жизнь и судьба не принадлежат мне — и так будет до последнего вздоха. В этом моя гордость. Я не могу жить так, как ты желаешь… но я запомню твои слова.
Цю Ин не знал, насколько редко звучали такие слова из уст Лю Хуа за всю её долгую жизнь. Они были драгоценны, словно дар, выражающий высшее почтение и признание.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
