…Треск. Звук горящих углей.
С другой стороны мира, словно отделённой несколькими слоями занавеса, доносились чьи-то нервные шаги.
От лютого холода всё тело пронзало болью. Лю Хуэй несколько раз открывал глаза, но каждый раз снова терял сознание.
Лишь спустя неизвестно сколько времени он смутно пришёл в себя от того, что его тело непрестанно колотило. Было так холодно, что дрожь невозможно было унять. Стиснутые челюсти лязгали, а в глубине головы пульсировала острая боль. Он потянулся было, чтобы натянуть одеяло, но из-за сильной дрожи ничего не мог схватить. Попытался коснуться чего-нибудь, но дыхание внезапно перехватило.
Что-то сдавило горло. Словно кто-то набросился на него сверху. Над головой кто-то не переставая глухо и яростно ругался. Шею сильно сдавили, Лю Хуэй бессильно замахал руками, пытаясь вырваться, из последних сил простонал и открыл глаза.
Перед взором расплывались два огненных пятна. Посреди непроглядного мрака лишь два глаза горели странным светом, точно у дикого зверя. Однако это, без сомнения, был человеческий взгляд. Вместе с этим пугающим взором мозолистые руки с огромной силой сжимали шею Лю Хуэй, а человек непрестанно бормотал, словно в бреду:
— …Просто убить бы его! Таких, как он, всё равно в конце концов убьют, прямо как поубивали всех моих детей. Так что лучше прикончить тебя сейчас, лучше тебе сдохнуть здесь. Даже если не убью тебя, ничего хорошего не случится. В жизни вообще нет ничего хорошего. Таким, как ты, лучше умереть.
Незнакомый женский голос, которого он раньше никогда не слышал. Хриплый голос, словно пропитанный адской злобой.
Женщина навалилась всем весом на руки, сжимавшие шею Лю Хуэй, и он почувствовал, как кости его гортани издают неприятный хруст под давлением. Потрясённый проклятиями женщины и её дьявольским обликом, Лю Хуэй совсем запутался, не понимая, явь это или морок. У него не было сил даже поднять руки, он мог лишь слабо шевелить пальцами, скребя по одеялу.
Внезапно давление исчезло. Лю Хуэй отвернул голову и несколько раз кашлянул, в горле всё ещё стоял ком.
— Разве я не говорил тебе не лезть? Отойди!
Послышался другой голос — старый, хриплый мужской голос. Женщина, продолжая ругаться на мужчину, нехотя отошла, и ещё долго издалека доносились её злобные выкрики. Эта ругань отличалась от того коварного злословия придворных, пытавшихся выгородить себя; слова женщины были прямыми, как удар меча, полными чистой, беспримесной ярости и насилия. Напоследок она бросила: — Тебя самого из-за них так жестоко подставили, зачем ты это делаешь? Ну и дурак! — а затем, продолжая ворчать: — Слов нет, почему бы тебе просто не сдохнуть, — она куда-то ушла, стуча своими нервными шагами.
Лю Хуэй пришёл в себя и обнаружил, что его всё ещё бьёт дрожь. Он не понимал, от холода ли это или от того, что только что произошло — ведь то было несомненное, направленное на него намерение убить.
— Прости. Я отлучился всего на мгновение, не думал, что такое случится.
Мужчина ловко, одной рукой помог Лю Хуэй лечь; подобно его движениям, голос звучал строго, но в то же время очень мягко.
— Раньше уже случалось подобное… Ты уже второй.
Мужчина негромко и спокойно разговаривал сам с собой. Он поднёс чашу к губам Лю Хуэй; неизвестная жидкость, словно огонь, обожгла горло. Лю Хуэй немного поперхнулся, но всё же выпил всё до последней капли.
— Второй? — он хотел было спросить вслух, но голос в полузабытьи был невнятным. Сонливость медленно накатывала. Стоило выпить чашу отвара, как холод начал постепенно отступать от кончиков пальцев.
Его укрыли тонким одеялом. В тусклом свете невозможно было разглядеть лицо мужчины, слышен был лишь свист ветра за стенами.
— Спи. Редко в это время года случаются такие сильные метели. Больше десяти лет таких не бывало. Наверняка завтра всё утихнет, и снег быстро растает. Иногда такая буря даже неплоха. Конечно, если только иногда…
Голос мужчины убаюкивал. Он был тихим, словно шорох опавших листьев под древним деревом.
— Второй? — кажется, он спросил ещё раз. И услышал ответ мужчины: — Да.
— Ты второй. Первый ушёл в ту ночь, когда перестал идти снег. Это был молодой человек с незабываемым взглядом.
В полусне у Лю Хуэй внезапно возникла странная мысль. Неужели этот «первый», о котором говорил старик, — тот самый мужчина, подобный отполированному мечу Мо-е? Он не знал, произнёс ли это вслух, но в этот раз ответа не последовало.
Бам! Резкий порыв ветра ударил в окно с грохотом, заставив Лю Хуэй внезапно проснуться.
В первый миг он не мог понять, где находится.
Вокруг царил полумрак, разглядеть обстановку было трудно. Краем глаза он заметил колебание пламени в очаге. Но по-прежнему было неясно, ночь сейчас или рассвет. Попытавшись подняться, он обнаружил, что весь промок от пота. Тот лютый холод, от которого зубы выбивали дробь, и боль во всём теле постепенно отступили; от головной боли и головокружения остались лишь слабые отголоски.
Пока Лю Хуэй мотал головой, стараясь окончательно прийти в себя:
— Ты проснулся, молодой человек. Как себя чувствуешь?
От неожиданности сердце Лю Хуэй чуть не выскочило из груди.
На другой стороне очага кто-то сидел. Пламя колебалось, и лица было не разглядеть.
Дрова в очаге трещали, и, слушая этот звук, Лю Хуэй, с трудом соображая, поспешно ответил:
— …А, да… уже гораздо лучше. Эм… благодарю вас.
— Вот как, у молодых тело крепкое. А ведь горел ты как в лихорадке.
После этих слов оба снова погрузились в молчание.
Лю Хуэй был в замешательстве; человек сидел неподвижно и, казалось, не собирался ворошить угли в очаге. Угли продолжали потрескивать, и Лю Хуэй решился выбраться из постели — хотя, если присмотреться, это была просто куча сухой соломы, в которой он лежал, словно запечённый батат. Стоило ему выбраться из соломы, как порыв холодного ветра заставил его вздрогнуть, и он поспешно нырнул обратно. Мгновение спустя у него потекли сопли. Мужчина, кажется, усмехнулся.
— Под соломой должен быть соломенный плащ, надень его, он хоть немного защитит от холода.
Лю Хуэй не знал, что такое соломенный плащ, но просто сделал так, как сказал собеседник, и принялся шарить в куче соломы. Только тогда он заметил, что с руками что-то не так; присмотревшись, он увидел, что его руки и ноги плотно обмотаны слоями бинтов. Тело тоже. Руки были забинтованы так, что походили на два круглых полена, неудивительно, что ими было трудно шевелить.
— Твои руки и ноги едва не омертвели от обморожения, поэтому я взял на себя смелость перевязать их. К счастью, это лишь лёгкое обморожение кожи…
— Бла… благодарю вас.
Забинтованными, похожими на поленья руками он продолжил шарить в соломе и наконец нащупал что-то на самом дне. С трудом вытащив находку, он увидел большой ворсистый плетёный предмет; как же это вообще надевать?
(…Точно, есть же такое насекомое — личинка мешочницы…)
В это время года на ветках деревьев или под карнизами крыш часто можно увидеть висящие коконы этих насекомых, поэтому Лю Хуэй, подражая им, обернул соломенный плащ вокруг себя. Грубая солома неприятно колола кожу, но было тепло. Завязав узел, Лю Хуэй почувствовал себя настоящей личинкой мешочницы. С какого угла ни посмотри, он определённо выглядел именно так.
Завернувшись в плащ, он покинул соломенную кучу и, колеблясь, приблизился к очагу.
Когда он подошёл достаточно близко, чтобы наконец разглядеть облик собеседника, Лю Хуэй невольно замер от потрясения.
Возраст собеседника было трудно определить. Это определённо был старик, но невозможно было понять, кто из них старше — он или Сяо-тайфу. Морщины, испещрившие его лицо, были скорее не свидетельством возраста, а следами бесчисленных жизненных испытаний и невзгод. Возможно, на самом деле он был моложе, чем казался. Но это были мелочи. На его теле имелись и более заметные приметы: один глаз был изувечен, а одна из рук заканчивалась обрубком.
Лю Хуэй не знал, что сказать, и мог лишь стоять не шевелясь. Старик прищурил свой единственный глаз.
— Сейчас это уже не кажется неудобным… Будешь есть? Осталась всего одна чаша, но ты, должно быть, проголодался?
Отложив щипцы для углей, старик принялся помешивать содержимое котла. Послышался скрежет о дно, из чего стало ясно, что там действительно осталась всего одна порция. Услышав этот звук, Лю Хуэй внезапно ощутил сильный голод. Старик взял стоявшую рядом деревянную чашу, наполнил её жидкой похлёбкой и протянул ему.
Лю Хуэй почтительно принял чашу своими забинтованными руками, но прежде чем припасть к ней, снова взглянул на единственный глаз и обрубок руки старика. Он чувствовал, что во что бы то ни стало должен всё прояснить до того, как начнёт есть.
— Простите… ваши глаз и рука… это… как же это случилось?
Выражение лица старика слегка изменилось. Лю Хуэй не понимал, какие чувства за этим крылись, но по лицу старика казалось, что хоть многие и видели его в таком состоянии, нечасто находились те, кто решался об этом спросить. Затем старик ответил всего двумя фразами:
— Потерял на войне. Ничего ведь необычного, верно?
Война. Лицо Лю Хуэй болезненно исказилось. Он опустил голову; в жидкой похлёбке отражалось его собственное лицо, тени колыхались вместе с водой. Внезапная боль в груди поразила его самого. Ещё совсем недавно мир Лю Хуэй не имел ничего общего с войной, словно он жил в далёкой сказке. Однако после отъезда из столицы при одном лишь воспоминании о том, как Цю Ин и остальные помогали ему бежать среди снегов, его сердце невольно содрогалось. Не желая, чтобы старик видел выражение его лица, Лю Хуэй, понурив голову, прихлёбывал безвкусное варево. Жидкая похлёбка не утоляла голод, а, напротив, разжигала его ещё сильнее.
— С твоей головой всё в порядке? Ты не только сильно ударился телом, на твоей макушке тоже вскочило немало шишек. Хотя сейчас, кажется, тебе уже лучше.
— Голова? — Лю Хуэй поднял забинтованную руку и коснулся головы, застонав от боли. Резкая пульсирующая боль пронзила его; через повязки он почувствовал, что голова странным образом деформировалась, став почти не похожей на человеческую. Пожалуй, теперь, чтобы взглянуть в зеркало, ему потребовалось бы немалое мужество.
— Не так уж много глупцов забредает в эти края. Ты, должно быть, обезумел… Даже если ты сбился с пути, сюда не так-то просто попасть.
— Нет, я был словно в тумане и сам не помню, как здесь оказался.
С другой стороны, почему он вообще здесь очутился?
— Ах да…
— Ту лошадь, уж извини, я отпустил.
Лю Хуэй внезапно вспомнил ту незнакомую чёрную лошадь с золотисто-багряной гривой и иссиня-чёрной шкурой. Его сердце сильно ёкнуло — лошадь, чёрная как сама ночь. Она несла Лю Хуэй на себе, безмолвно увозя прочь. Неизвестно куда.
Сделав вид, что не замечает, как Лю Хуэй то бледнеет, то зеленеет, старик повернулся к окну, за которым неистовствовал ветер.
— Поистине прекрасный боевой конь, вот только мне негде его разместить, да и нельзя, чтобы здешняя женщина его видела… Того и гляди, прирежет и съест. Ты уж не обессудь.
— Простите… какого цвета была грива у той лошади?
На лице старика на миг промелькнуло странное выражение. Это не было удивление или подозрение; скорее он выглядел ошеломлённым так, будто ему уже когда-то задавали тот же вопрос. Старик одной рукой поворошил пепел в очаге, и угли снова разгорелись с треском.
— Серая, почти белая.
Значит, это была Сиин. Неужели та лошадь, которую видел Лю Хуэй, была лишь видением? Разумеется, это был морок: он ведь совершенно точно одолжил у Тринадцатой принцессы именно Сиин, и как мог Лю Хуэй, всё время ехавший на одной и той же лошади, внезапно оказаться на другой?
И всё же образ того чёрного как ночь скакуна надолго запечатлелся в памяти Лю Хуэй, не желая её покидать.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
