— А-а… В общем, я согласен, что к этому гунцзы лучше не приближаться… Мне такие приёмы по большому счёту непонятны. На вид он кажется безобидным, но на самом деле творит зло, даже не осознавая этого. Его натура, пожалуй, похуже моей. Как и в случае с Циньюанем: притворяется паинькой, надеясь, что тот будет любить его вместо муцинь — это ещё полбеды. Чтобы его любили, он терпит и сдерживается, поэтому окружающие не страдают… Но там, где есть светлая половина, обязательно найдётся и тёмная. — Своя тёмная сторона была и у Ван Цзи. С тех пор как он впервые оказался на поле боя, свет и тьма делили его поровну.
— В критический момент он предпочтёт защитить себя, а не кого-то важного, и будет продолжать улыбаться, лишь бы его лелеяли. Это весьма сильный защитный инстинкт. Поэтому он отчаянно ищет кого-то, перед кем не нужно было бы сдерживаться, даже если его истинная натура вырвется наружу. Если ты, Ван Цзи-дажэнь, проявишь к нему хоть какой-то интерес, тебе конец. Лучше не иметь с ним никаких дел.
Янь Шу сказал то же самое, что и Цзянь Хуа. Ван Цзи уже и сам всё понимал. Кто-то снова потянул его за рукав. Обернувшись, он увидел гунцзы, который смотрел на него опухшими от слёз глазами.
— Ван Цзи-дажэнь. Ты ведь не попадёшься так просто на крючок этих полных слёз глаз? Ты ведь не такой человек, верно?
— Я и сам не хочу сближаться, но это работа, тут ничего не поделаешь.
— Ван Цзи-дажэнь!
— Ты… ты надоел. Это работа, я ничего не могу изменить. А теперь уходи. — Воздух словно застыл. Янь Шу в упор смотрел не на Ван Цзи, а на пятилетнего ребёнка, который ворочался на ложе.
— Понял. Я уйду. В последнее время ты только и делал, что лениво зевал, но как только встретил Ван Цзянь Хуа, сразу оживился. Впрочем… — Янь Шу резко замолчал и надел лисью маску, словно пряча свои чувства. Затем он бесшумно, по-кошачьи, развернулся и ушёл.
Гунцзы отрешённо продолжал сжимать рукав Ван Цзи. Приходя в себя, он начинал плакать, а когда силы покидали его — снова впадал в оцепенение. Ван Цзи впервые видел, чтобы ребёнок так плакал.
Ван Цзи молча высвободил рукав, а затем прикрыл ладонью глаза маленького гунцзы, чтобы тот не видел тела шестой наложницы. Своей рукой он ощутил сильный жар его лба и влагу слёз, а гунцзы снова вцепился в его рукав.
— Это я… я погубил муцинь-дажэнь… — прошептал он, будто жаждал какого-то ответа.
Ван Цзи не мог ничего ответить гунцзы. Он и сам не знал, прав ребёнок или нет. Поэтому он промолчал. Однако гунцзы, желая услышать хоть что-то, несколько раз дёрнул его за рукав.
Флакон от благовоний. Сорванный оберег. Цзянь Хуа, так и не вытащивший из пруда ту лиловую ленту. Упала ли шестая наложница в пруд, пытаясь вернуть амулет, или же намеренно прыгнула туда, потому что её лицо было обезображено? Кто же на самом деле… виноват? Никто уже не узнает. Мальчик под его ладонью тяжело дышал от жара и тихо дрожал, словно…
Вероятно, гунцзы хотел узнать ответ на свой вопрос.
Цзянь Хуа утверждал, что гунцзы поступил так ради самозащиты. Пока его мать-наложница была жива, побои и ругань становились всё невыносимее. Что бы случилось с ним, если бы она выбралась из пруда живой? Вероятно, она возненавидела бы его ещё сильнее и стала бы истязать с удвоенной жестокостью. Для ребёнка это было слишком страшно. Поэтому он и сделал то, что сделал. Таково было объяснение Цзянь Хуа.
Но у Ван Цзи было иное мнение. Ему казалось, что гунцзы вовсе не желал смерти матери-наложницы, а просто хотел сделать вид, будто ничего не произошло. Если бы его проступок обнаружили, мать-наложница снова стала бы браниться, поэтому он хотел лишь оттянуть этот момент. В итоге он вцепился в рукав Ван Цзи, не предполагая, что это приведёт к её гибели. Сейчас в душе гунцзы царил полный хаос; он искал ответ, который помог бы склеить его разбитое сердце, и человека, на которого можно было бы опереться. Ван Цзи закрыл глаза, размышляя: это лишь его предположение, и никто не знает, как всё было на самом деле. Было бы очень просто утешить гунцзы ложью, выдумав подходящую причину и добавив в неё каплю правдоподобия. Наверное, Цинъюань-гунцзы именно так бы и поступил.
— Муцинь… её нет… нигде… Нет… я в пруд… бултых… и она… ушла на дно, — прерывисто бормотал гунцзы.
Но Ван Цзи не был ни Циньюанем, ни Цзянь Хуа. — Да, Лю Хуэй-гунцзы. Вашей муцинь больше нет. Вы её больше никогда не увидите. — Гунцзы тяжело дышал, судорожно хватая ртом воздух.
— Я… мать-наложницу… убил…
Ван Цзи молчал. Он верил, что у гунцзы не было намерения убивать. Просто в конечном счёте он выбрал защитить себя, а не любимую мать-наложницу. Раз рядом не осталось никого, кто любил бы и защищал его, ему пришлось самому оберегать свою хрупкую душу. Янь Шу был прав: у гунцзы действительно имелся мрачный защитный инстинкт, заставлявший его неосознанно ставить себя на первое место.
Однако за это нельзя было его винить. Сколько бы его ни били и ни ругали, гунцзы всё равно тайком возвращался в покои шестой наложницы; ему было достаточно просто сидеть в углу, если ему позволяли. Хотя он боялся её вспышек гнева, он так и не переехал в покои Цинъюань-гунцзы, оставаясь подле неё. Страх, неприязнь, жажда любви или почтение — всё это были его искренние чувства, способы, которыми он, будучи совсем маленьким, пытался выразить себя.
Ван Цзи так и не ответил на вопрос гунцзы. Судя по итогу, он, возможно, и впрямь убил мать-наложницу. Однако… убий…
— Должно быть, Лю Хуэй-гунцзы, это и был твой способ любить изо всех сил. Всем своим существом… любить кого-то…
Ван Цзи чувствовал, как под его ладонью дрожат ресницы гунцзы. Они трепетали, словно крылья пойманной бабочки.
«Человеку не победить свою натуру», — так когда-то Ван Цзянь Хуа насмехался над гунцзы.
Цзянь Хуа был из тех Ван Бао, кто готов убить даже собственных родителей, если те встанут у него на пути, а затем пройтись прямо по их костям. Ван Цзи вспомнил его глаза, подобные призрачному огню, и холодные, как молодой месяц, губы, застывшие в улыбке.
А затем он вспомнил, как умирала его цзецзе. Она жила ради Цзянь Хуа и умерла ради него, став предательницей семьи Ван. Всех женщин, когда-либо любивших Цзянь Хуа, ждала несчастная доля, и, вероятно, так будет и впредь. Ведь Цзянь Хуа — человек, который не умеет ничего, кроме как заставлять других умирать.
И хотя он продолжал идти вперёд, постепенно ему становилось всё равно на всё вокруг.
— Вы плачете? — прошептал гунцзы, схватив дрожащую руку Ван Цзи.
— Нет. Если ты не хочешь стать таким же, как тот человек, то… иди своей дорогой. — Голос Ван Цзи звучал сухо. Эти слова он словно произносил для самого себя.
Ван Цзи негромко напел мотив — мелодию, которую он когда-то играл своей дочери, чтобы успокоить её. Он почувствовал, как гунцзы стал моргать всё реже и реже, пока наконец не погрузился в забытьё.
Он терпеливо подождал ещё немного, а затем убрал руку. В этот момент послышался шум хлопающих крыльев птицы.
Цзянь Хуа, которого называли приносящим гибель Яо Гунцзы, дошёл до сегодняшнего дня, хладнокровно ступая по тысячам трупов. Даже зная, что рядом с ним их ждёт смерть, те женщины, что любили Цзянь Хуа — и шестая наложница, и его цзецзе… были ли они хоть на миг счастливы? Правда ли это?
— Ради чего ты живёшь теперь? — спросил он однажды Цзянь Хуа.
Тот словно запутался в волосах шестой наложницы — его сковывали приходящий в упадок императорский двор и мир, в котором не было видно будущего.
Ван Цзи пришлось признать: что сейчас, что в прошлом, даже если Цзянь Хуа теперь стал ко многим вещам безразличен, это всё равно гораздо лучше, чем он сам, в чьей жизни, как бы он ни старался, ничего не менялось. Он вновь почувствовал это. С тех пор Ван Цзи поручил все оставшиеся дела подчинённым и больше ни разу не навещал сяо-гунцзы. Согласно донесениям, когда гунцзы оправился после нескольких дней сильного жара, воспоминания о той ночи, когда случилась беда с шестой наложницей, почти полностью стёрлись. Услышав об этом, Ван Цзи ощутил на сердце неприятный осадок. Гунцзы выбросил эти воспоминания вместе с лентой цвета глицинии, исчезнувшей неизвестно когда; он просто не желал их видеть, не хотел вспоминать и потому оставил где-то позади.
Не умея защитить собственное сердце, в Хоугуне не выжить. Это было неизбежно. Ван Цзи понимал это, но на душе всё равно было скверно.
Янь Шу говорил, что у каждого человека есть как светлая, так и тёмная сторона. Тёмная сторона подобна бездонной чёрной пропасти; вероятно, именно оттого, что ему довелось мельком увидеть тьму в душе гунцзы, Ван Цзи и чувствовал себя так неловко.
— «Один кормит карпов в пруду»?.. Звучит как-то странно. Вряд ли он мог сказать подобное.
— Неужели речь о том пруде? Какое скучное описание. Это совершенно невозможно. Даже я никогда не кормил карпов вместе с Ван Цзи-дажэнем. Раз уж карпов там нет, в следующий раз пойдём покормим воробьёв зерном.
— И откуда в тебе столько духа соперничества?..
Кормить карпов в пруду. К тому же в одиночестве. Если хорошенько постараться, наверное, можно было бы что-то вспомнить.
Кто же на самом деле убил шестую наложницу? На самом деле — никто.
В то время он спросил Цзянь Хуа, ради чего тот живёт. Цзянь Хуа ответил: ради того, что он хочет увидеть.
Ради чего жить. Если бы кто-то спросил об этом меня сейчас, что бы я ответил?.. Пожалуй, «ни ради чего». В Ван Цзи, чья жизнь уже клонилась к закату, на краткий миг шевельнулось чувство, до боли похожее на гнев.
— Так вот каков твой способ любить изо всех сил? Лю Хуэй-гунцзы…
Эти слова всколыхнули мысли вана. Голос, словно пузырьки воздуха, поднялся из самых глубин памяти.
Лю Хуэй-гунцзы. Так произнёс тот голос. Лю Хуэй-гунцзы. Это был голос Ван Цзи.
Должно быть, это случилось ещё до встречи с Юй Шунем.
— Эй, Ван. Не спи на ходу. Корм просто просыпается сквозь пальцы. Зачем кормить карпов посреди ночи?..
— Твой дед никак не реагировал на мои намёки, какими бы окольными путями я ни заходил, так что пришлось довольствоваться его внуком.
— Не говори об этом с таким невозмутимым видом. А если они переедят и так растолстеют, что не смогут плавать?
— И что тогда?.. Пойдут ко дну? Но можно ли считать рыбой карпа, который тонет?
— М-да… тонущий карп… звучит философски… Э-э, это вполне вероятно, но как-то не очень приятно…
До омерзения жирные карпы. Уж лучше продать их и пополнить казну, — подумал Ли Ин.
Услышав всплеск воды, Ван подпёр лоб рукой. …Только что он определённо должен был что-то вспомнить. Смутно, будто в тумане, в голове всплыл образ матери: ему говорили, что она умерла от болезни, но на самом деле она утонула. Перед глазами стояло её тело, качающееся на поверхности воды, а следом пришло воспоминание о Ван Цзи, но всё остальное пока не желало возвращаться. Он списал это на то, что в ту пору был совсем мал и память могла подвести.
Казалось, он тогда что-то бросил в пруд, но вот что именно и какой в этом был смысл — вспомнить никак не удавалось… Ну, раз не вспоминается, значит, ничего важного…
Продолжая кормить карпов, Ван неосознанно напевал какой-то мотив. Он вспомнил, как старший брат Циньюань впервые подошёл к нему, когда он бредил во сне. Но ещё раньше кто-то поднял его на руки и отнёс в его покои. Эту мелодию напевал тот человек, пока он сам, ещё ребёнок, захлёбывался в рыданиях.
Тот человек ещё что-то говорил, но Ван совершенно этого не помнил.
Кажется, в этих воспоминаниях Юйшитай упоминался слишком уж часто.
А вдруг это… — внезапно подумал Ван. В груди стало тепло, и он рассыпал пригоршню корма.
— Ли Ин, как там Ван Цзи? С ним всё в порядке?
Ли Ин внезапно замер, не донеся руку с кормом до воды, в его взгляде промелькнула печаль.
— Послушайте, Ван…
— М? Что такое, Ли Ин?
— У дедушки-дажэня… его здо…
Внезапный порыв ветра унёс окончание фразы. Ван, не расслышав, в недоумении склонил голову набок. Ли Ин, казалось, хотел что-то добавить, но осёкся и лишь тихо пробормотал:
— Ничего.
Ван так ничего и не понял, но расспрашивать не стал.
— Так вот каков твой способ любить изо всех сил, Лю Хуэй-гунцзы…
Ван слышал эти слова восемь лет назад, когда умер Юй Шунь и он остался совсем один.
Ван поднял взор к ночному небу. Внезапно ему в глаза бросилась звезда. Маленькая, мерцающая призрачным голубым светом — звезда, так похожая на Ван Цзи.
Размышляя об этом, Ван не отрывал взгляда от небесного светила. Звезда вдруг дрогнула, затрепетала, словно пламя свечи на ветру.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
